Самоуверенность мужчин – лишь поза, самоуверенность женщин – один из краеугольных камней ее Я. Мы иногда размышляем об участи господствовавших когда то динозавров и о том, когда и как завершится наш собственный недолгий век. Женщина же – о, нет. Ее вечность – догмат ее веры. Великие войны и бедствия приходят и уходят, народы возникают и исчезают, империи распадаются среди страданий и смерти, но все это преходяще: она же, женщина, – нечто вечное, она – суть бытия; она пребудет вовеки. Она не верит в динозавров, она, собственно, не верит, что мир существовал и до ее появления. Мужчины могут строить и разрушать, и играть в свои игрушки, они лишь создают ненужные помехи, эфемерные блага, в то время как женщина, связанная таинственной пуповиной с самим Великим Древом Жизни, знает о своей необходимости. Интересно, пребывала ли в свое время в подобной уверенности самка динозавра?
Как плохо мы знаем тех, кого считаем знакомыми как свои пять пальцев, кто провел рядом с нами всю жизнь.
Это у вас на равнинах, в Европе — глобализация, универсализм, и педераст почетнее мужчины. А здесь, в горах, еще сохранились достоинство и честь.
Я обычно спрашивала у людей, что они имеют в виду, когда говорят, что что-то справедливо или несправедливо. «Здравый смысл подсказывает, что это несправедливо». У меня нет такого здравого смысла, который мне подсказывает, и я не знаю, где его взять. Для меня все, что происходит, таково, каково оно есть. Если человек потом придумывает систему классификации, событие, исходя из этой классификации, может оцениваться как справедливое или несправедливое, но это имеет значение только когда существует классификация.
Дикие нравы, сливаясь с суевериями, порой порождали страшных тварей.
Он тоже знал, что таким, как этот Нефедов, честнягам и романтикам, войны не пережить, и вот пришло время этому подтвердиться.
Иногда можно спокойно показать свою ранимость, лечь на спину и подставить свой мягкий мохнатый живот. Но иногда нужно переносить боль без единого стона, когда она настолько всепоглощающая, что, если дать слабину хоть на минуту, она тебя просто уничтожит.
Коварных подруг и неверных мужей надо резать.
В коммерчески активном обществе склонность людей к подражанию всегда будет инициировать появление подобных «успешных» предприятий и втягивать слишком охочих до денег в бездну, выбраться из которой довольно трудно.
— Слово англичанина крепче клятвы, мой дорогой Поллюс.
— А что, к Беннетту это тоже относится?
— Боюсь, что Беннетт не настоящий англичанин, он ренегат и прохвост. Может быть, его няня в детстве била, а может быть, не в ту школу ходил.
— А вы чего такой резкий, Богдан Максимович? — ржут стажёры.
А мне девушка не даёт! Хочется язвительно рявкнуть мне. И я как бомба с разрывными…
Когда идешь наружу, то словно тонешь. Каждый день. Раз за разом.
... отношения между психиатром и пациентом в корне отличаются от отношений между адвокатом и подзащитным. Адвокат оперирует только фактами. Психиатр обязан извлекать на свет чувства.
— Ты с нами? — спросил он.
Человек, который каким-то образом умудрился найти для себя место в тесном строю, коснулся его руки и проговорил:
— Я был с тобой с самого начала.
— И остался до конца?
— Это не твой конец, — возразил рыжий человек. — Нет, еще рано. Ты вечный и бессмертный, Фенрисульфр, и скоро ты сам поймешь. Теперь боги, когда спят, ходят по земле.
А еще я заметил, сама суди:
Чем живем мы и дышим на свете дольше,
Тем прошедшего больше у нас и больше
И все меньше того, что еще впереди...
Художественное явление — классическая музыка — в массовой культуре начинает восприниматься как реклама, в широком значении этого слова, — реклама высокой нравственности, бесспорных и всеми одобряемых, правильных ценностей, более того, она может стать рекламой любого товара или акции, в зависимости от контекста и рационально транслируемых с ее помощью смыслов. При этом не только аудитория может не подозревать, что в составе какого-либо произведения массовой культуры содержится классическая музыка, но и характер использования классики может коренным образом противоречить ее искомому содержанию.
– Хороший из тебя психопат выйдет. – Психотерапевт. – Ага. Я и говорю.
Пока я поднимал свою челюсть, как раз появилась та самая Мать. Вернее я догадался, что она и есть Мать, потому как приперлась Толмач. Та самая, которую я поил своей кровью. Вот только разодета она была так, что впервые в жизни мне захотелось раздеть женщину. После чего утащить ее вещи и больше никогда не встречаться с ней.
Одного педофила хотели линчевать прямо на центральной улице посреди дня, но не стали, испугавшись последствий. Впрочем, тот педофил вовсе не был педофилом; он просто любил дарить детя конфеты. После того случая он не только прекратил дарить детям конфеты, но даже при случае забрал у одного мальчика "Сникерс", чтоб никто не подумал про него дурного.
Всем известно, что неподвижные лица тех, кто пользуется ботоксом, затрудняют распознавание их чувств; удивительно то, что те же парализованные мышцы мешают им понимать других людей.
На свете есть коты и есть все прочие, причем большинство из прочих терпеть не могут котов.
А мамулька – наоборот училась в школе прекрасно, после чего закончила институт с красным дипломом, что ей очень помогло в дальнейшей роли домохозяйки.
Эмма с наслаждением опустила ладони в прохладную влагу и, к своему удивлению, обнаружила, что вода невероятно вкусно пахнет. Потрясающе вкусно. Ручей манил и звал, обещая утолить жажду.
Эмма втянула в себя запах и не удержалась: набрала в ладони воды и стала пить. Сладковатый и холодный вкус не походил ни на что из прошлой жизни. Его не с чем было сравнить, ничего подобного ей раньше не доводилось пробовать.
Солнечные лучи жарко припекали даже через листву, ветер лениво трепал девушке волосы и гладил её по лбу, ручей журчал, травы шелестели. Где-то трещали и жужжали непонятные насекомые. Ещё дальше потрескивали сучья: кто-то осторожно и медленно крался под ветками кустов. Звуки были очень тихими, но Эмма улавливала их.
Они ходят под руку по всему форту, и она говорит - просто фонтанирует словами, как гейзер. И не просто так говорит, а с грамматикой, что твой епископ.
Память сама знает, что делать с попавшими к ней обломками человеческой жизни, это касается только ее, и не следует совать нос в ее дела.