Он понимал,что скорбь мальчика столь же бесполезна, сколь и понятна, тем не менее горе Сеговакса очень тронуло его.
Он [Гумилев] был удивительно молод душой, а может быть и умом. Он всегда мне казался ребенком. Было что-то ребяческое в его под машинку стриженой голове, в его выправке, скоре гимназической, чем военной. То же ребячество прорывалось в его увлечении Африкой, войной, наконец - в напускной важности, которая так меня удивила при первой встрече и которая вдруг сползала, куда-то улетучивалась, пока он не спохватывался и не натягивал ее на себя сызнова. Изображать взрослого ему нравилось, как всем детям.
Правда в том, что лучше делать ничтожно мало, чем не делать ничего.
Это было почти так же приятно, как разыскать посреди города туалет, когда тебе срочно приспичило по нужде.
– Бабуль, а бабуль, – уткнувшись носом в мягкий бабушкин бок, бормочет она, – а если бы ты ошпарила чаем Николаича?
– Бегал бы тогда Николаич как ошпаренный.
– А если бы он вдруг от этого умер, то отправился бы в Могилёву губернию?
– Умрёт он, как же! – зевает бабушка. – Знаешь какой он у нас живучий? Однажды в продуктовый завезли некачественных консервов. Вся деревня от этих консервов слегла. И лишь Николаичу хоть бы хны. Даже не отравился.
Лёгкий ветерок поднял в воздух невесомые листья, и они пустились в пляс на обочине дороги. Бенни неловко переступил с ноги на ногу, и под ним захрустел гравий. Этот звук эхом отозвался в ушах Изы. Через много лет она снова вспомнит эту минуту. Кружащиеся листья, хруст гравия, свежий аромат зимы. И главное – лицо Бенни, неуверенное, но такое милое сердцу.
А в ванной комнате поджидал сюрприз - Палмис спал, тихонько посапывая, сидя на унитазе. Хорошо, что штаны были на месте.
В чем опасность творческих занятий? Ну хотя бы в том, что страшно переключаться с рутинных дел, не вызывающих никакого беспокойства, на высокий уровень осознанности, связанный с новизной. Изучение и создание нового — рискованные предприятия. Одна только мысль о них может привести к самым разным вариантам избегания. Возможно, занимаясь творчеством, вы начинаете видеть слишком многое. Возможно, вас страшит масштаб собственного дарования. (Не стоит недооценивать, как пугает порой настоящий дар.) Обладать настоящим даром — все равно что проглотить атомную бомбу. Это очень страшно. Художникам приходится отбросить все знакомое, чтобы увидеть новое.
Під час їзди багато-що стає байдужим. Причини, наміри, весь цей цирк емоцій. Я їхала без ентузіазму, чи радше: заглиблена у споглядання краєвиду. Світ складався з фрагментів. Незрозуміло, чего йому треба від мене, а чого від світу хочу я.
Раньше я думал, что пик идиотизма — это надевать свитер через голову с зажженной сигаретой в зубах! Оказывается, нет. Есть еще непокоренные вершины в виде проститутки с последующим перевоспитанием
Время безжалостно отделяет глупое от не глупого. Это естественный, дарвиновский процесс. Именно поэтому романы Грэма Грина продаются в любом хорошем книжном магазине, а романы Сомерсета Моэма — нет.
(...) люди не становятся собой, потому что набираются всякой ерунды из своего окружения, а затем бездумно её повторяют.
Всякий, следующий добродетели, желает другим того же блага, к которому сам стремится, и тем больше, чем большего познания Бога достиг он.
Процесс изменений должен идти постоянно, нужно меняться вместе с жизнью, соответствовать запросам людей, идти туда, где есть аудитория, а не сидеть там, где удобно.
Все его детство, все съеденные когда-то обеды, все выполненные уроки, все домашние запахи, храп спящего отца и сотни тысяч других воспоминаний, которые и составляли его жизнь, разлетелись на мелкие куски от единственного удара бульдозерного ковша.
Трансцендентность — это опыт, а не озарение.
Театр одного актера – это АО или индивидуальное предприятие?
Времени не существовало, потому что души, созданные друг для друга, встретились. Снова.
Будь осторожен в своих желаниях, а то они и впрямь могут сбыться.
Ох, беда, беда, когда в семье алкоголик - кот!
Приходите к амбару. Мне ухаживать некогда. Вы привлекательны, я привлекателен - чего же тут время терять?
- А какое будет наказание? - спросил уже мой сосед.
Профессор Хендерсон улыбнулся с предвкушением и, казалось, слегка мечтательной улыбкой, а глаза его странно засверкали.
- Вы будете в восторге, обещаю!
Нет, мы не знали ни счастья, ни истины, ни простого удовлетворения от своей работы и от своих страданий. Но мы тоже хотели создать великий мир благородного человечества, и мы чувствовали себя достойными его. Мы спешили работать, мы воевали, мучились и болели, мы устали и умерли...
- Иногда единственное чудо, к которому человек может прикоснуться за всю свою жизнь, это именно смерть, - говорю я. - Потому что вообще чудо - это свидетельство о том, что есть нечто большее, чем наша обычная жизнь. О том,что вечно. И нет ни одного столь яркого напоминания об этом, как смерть. А еще это то, что нельзя проигнорировать - так, как это делает человек, сталкиваясь в своей жизни с другими проявлениями чудесного или читая про то, что называется чудесами, или глядя на них по телевизору. Смерть не дает ни одного шанса остаться незамеченной теми, к кому она прикасается.
Я прочел "Посмертные записки Пиквикского клуба", и одна из величайших трагедий моей жизни - то, что не могу вновь впервые прочесть эту книгу.