После этого помещики, согласно обычаю, предложили гостям запросто с ними откушать, и Пекюше откупорил бутылку своей малаги, не столько из щедрости, сколько в надежде заслужить похвалу.
Но земледелец сказал, поморщившись:
- Это вроде лакричной настойки.
А жена его, чтобы «запить ее вкус», попросила рюмку водки.
Самое важное, самый высший дар – уметь оценить других лучше, чем они способны оценить тебя
Успех - это когда сбываются мечты нашей юности.
Замужество налагает известные обязательства, независимо от того, радует оно вас или нет.
… женщина, которую умышленно заставляют страдать, во всем оправданна, что бы она ни сделала…
люди проявляют слишком большую готовность страдать.
Счастливые мгновения не повторяются.
Идеал – это то, что мы исповедуем, но что увидеть нам не дано,
это – предмет веры, а не опыта. Опыт, однако, подносит нам
иногда весьма точные имитации этого идеала, а разум велит не
пренебрегать ими.
– Это ваш песик, сэр? – Минуту назад был моим, но вы поразительно ловко им завладели
«В жизни нужно быть по возможности счастливым. В этом все дело.»
«Как она намеревалась распорядиться собой? Вопрос необычный, потому что большинству женщин не имело смысла его задавать. Большинство женщин никак не распоряжалось собой, они просто неподвижно ждали, кто в более, кто в менее изящной позе, чтобы пришел какой-нибудь мужчина и устроил их судьбу.»
назначение женщины - быть там, где ее больше всего ценят.
Трудно, задавая вопросы, невольно не подсказывать ответы.
Говорят, нет более искренней лести, чем подражание.
«Миссис Тачит была способна на добрые поступки, но не умела быть приятной.»
«Приятно, когда о тебе существует хорошее мнение».
«Когда человека что-нибудь по-настоящему трогает, это ему только на пользу».
«Затем наступила пауза, более красноречивая, чем предшествовавшая беседа».
«Но она никак не назвала бы его тупым; нет, он ни в коей мере не был туп, а был всего лишь невероятно честен. А когда человек так честен, это отличает его чуть ли не от всех остальных людей, и волей-неволей приходится быть с ним честной тоже.»
- Меня поражает только, с какой легкостью ты советуешь женщине покинуть мужа, – добавила она, отвернувшись. – Сразу видно, что у тебя самой никогда его не было.
Мы замечаем, что нам было хорошо, только когда становится плохо.
И чем дальше от детства, чем ближе к настоящему, тем ничтожнее и сомнительнее были радости
«Может быть, я жил не так, как должно?» — приходило ему вдруг в голову. «Но как же не так, когда я делал все как следует?» — говорил он себе и тотчас же отгонял от себя это единственное разрешение всей загадки жизни и смерти, как что-то совершенно невозможное.«Чего ж ты хочешь теперь? Жить? Как жить? Жить, как ты живешь в суде, когда судебный пристав провозглашает: „Суд идет!..“ Суд идет, идет суд, — повторил он себе. — Вот он, суд! Да я же не виноват! — вскрикнул он с злобой. — За что?» И он перестал плакать и, повернувшись лицом к стене, стал думать все об одном и том же: зачем, за что весь этот ужас?
Так шло месяц и два. Перед Новым годом приехал в их город его шурин и остановился у них. Иван Ильич был в суде. Прасковья Федоровна ездила за покупками. Войдя к себе в кабинет, он застал там шурина, здорового сангвиника, самого раскладывающего чемодан. Он поднял голову на шаги Ивана Ильича и поглядел на него секунду молча. Этот взгляд все открыл Ивану Ильичу. Шурин раскрыл рот, чтоб ахнуть, и удержался. Это движение подтвердило все.
-- Что, переменился?
-- Да... есть перемена.
И сколько Иван Ильич ни наводил после шурина на разговор о его внешнем виде, шурин отмалчивался. Приехала Прасковья Федоровна, шурин пошел к ней. Иван Ильич запер дверь на ключ и стал смотреться в зеркало -- прямо, потом сбоку. Взял свой портрет с женою и сличил портрет с тем, что он видел в зеркале. Перемена была огромная. Потом он оголил руки до локтя, посмотрел, опустил рукава, сел на оттоманку и стал чернее ночи.
"Не надо, не надо",-- сказал он себе, вскочил, подошел к столу, открыл дело, стал читать его, но не мог. Он отпер дверь, пошел в залу. Дверь в гостиную была затворена. Он подошел к ней на цыпочках и стал слушать.
-- Нет, ты преувеличиваешь,-- говорила Прасковья Федоровна.
-- Как преувеличиваю? Тебе не видно -- он мертвый человек, посмотри его глаза. Нет света. Да что у него?
Он подождал только того, чтоб Герасим вышел в соседнюю комнату, и не стал больше удерживаться и заплакал, как дитя. Он плакал о беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости Бога, об отсутствии Бога. «Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За что, за что так ужасно мучаешь меня?..» Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может быть ответа. Боль поднялась опять, но он не шевелился, не звал. Он говорил себе: «Ну еще, ну бей! Но за что? Что я сделал тебе, за что?»