Мне нравится, как ты говоришь, моя дорогая, о том, чтобы «отказаться»! Никто не отказывается пользоваться ложкой из-за того, что ему приходится довольствоваться одним бульоном
Ее ответом было лишь ласковое молчание – молчание, которое, как им обоим казалось, помогало заглянуть в далекое будущее. Оно было великолепно и необъятно, и теперь они окончательно им завладели. Они были практически едины и замечательно сильны, однако существовали еще и другие обстоятельства, но эти обстоятельства у них как раз хватит сил должным образом принять во внимание и благополучно сделать на них поправку, а посему в настоящее время, повинуясь доводам здравого рассудка, они будут хранить свое понимание ситуации про себя.
Даже ваше "высшее общество" не понимает, насколько ты лучше его, - оно слишком глупо - ты вне пределов его понимания. Тебе бы надо его подтянуть повыше - ведь это ты, ты сама стоишь на вершине! Другие женщины, которых приходится встречать - что они такое? - всего лишь давно прочитанные книги. А ты - целая библиотека не только не читанных, даже еще не разрезанных книг! - Деншер почти стонал. Ему было больно от глубины его чувства. - Честное слово, я записываюсь в эту библиотеку!
Он по-прежнему не понимал ее, но был так мил, будто бы понял; он не стал прость разъяснений, и это явилось частью его заботы о ней. Он просто оберегал ее теперь от нее самой, и в этом ощущался неизмеримый практический опыт.
Со стыдом она признавала, что, в отличие от прежних представлений, жизнь напоминала "готовое платье", искусно отделанное лентами и кружевом, бархатом и шёлком.
разочарование делает людей эгоистичными
Всегда существуют люди, готовые что-то урвать от тебя, им никогда и в голову не придёт, что они тебя съедают. Они едят, не ощущая вкуса.
Почему она кашляет в такую прекрасную погоду?
Как глупеют люди от почтенной жизни!
воспоминание - злосчастная выдумка
Теперь я предпочитаю оазису пустыню… край смертельной славы и нестерпимого великолепия. Усилия человека кажутся там безобразными и жалкими. Теперь всякая другая земля мне скучна.
– Вы любите нечеловеческое, – говорит Марселина
Я ненавижу всех принципиальных людей. От них нельзя ждать никакой искренности, потому что они делают лишь то, что им повелевают делать их принципы, иначе же они смотрят на то, что сделали, как на плохое.
рассказав нам о своем поступке, Мишель узаконил его
мне кажется, что здешний климат виноват в этом. Ничто так не отнимает силу у мысли, как эта настойчивая лазурь. Здесь всякое усилие невозможно - настолько близко следует наслаждение за желанием
Я ложусь спать посреди дня, чтобы обмануть унылую длительность дней и их невыносимый досуг
Законы подражания; я называю их законами страха. Человек боится остаться одиноким; и совсем не находит себя. Эта нравственная агорафобия мне отвратительна; это худший вид трусости. Между тем создает всегда одинокий. Но кто здесь хочет создавать? То, что чувствуешь в себе отличного от других, это и есть редкость, которой обладаешь; она-то и придает каждому его собственную ценность, и именно это все стараются уничтожить. Подражают. И думают, что любят жизнь.
" Нельзя быть одновременно искренним и казаться им."
(...) Те, кто хвалил меня, поняли меня ещё меньше, чем все другие.
Счастье не продается готовым, а только по мерке
должен был признаться себе, что в каждом существе худший инстинкт казался мне самым искренним. При этом, что я называл искренностью?
Ах, освободить свой ум от этой нестерпимой логики!.
Я презираю тех, кто видит красоту лишь написанную и истолкованную. В арабском народе изумительно то, что свое искусство он претворяет в жизнь, – живет, поет и расточает его изо дня в день; он его не закрепляет, не погребает ни в каком произведении. В этом – причина и следствие того, что там нет великих художников… Я всегда считал великими художниками тех, которые дерзают дать право красоты таким естественным вещам, что люди, увидев их, принуждены сказать: "Как я до сих пор не понимал, что это тоже прекрасно…"
Уметь освободиться, это - ничто, трудно уметь быть свободным.
То, в чем раскаиваешься, было сначала восхитительным. Сожаления, угрызения, раскаяния -- все это прошлые радости, которые мы видим со спины.
Я искал, я нашел то, что составляет мою ценность; это какое-то упорство, влекущее к худшему.