Что-то не так у вас. Ты как будто робеешь перед ним, как будто он хозяин... А когда любовь настоящая - никто не хозяин, оба подчиняются.
Меня поражает, как все вы, мечтатели, видите ясно только то, что далеко от вас.
О немощах тела заботятся многие. Но думают ли о тех, кто умирает без единого прекрасного воспоминания? О тех, кто никогда не видел осуществленной мечты? О тех, чья жизнь не была внезапно освещена тайной и надеждой?
Сильная боль прошла уже. Хуже всего - след, горе приходит потом, молча и захватывает так медленно, медленно...
-Я правда восхищаюсь. Меня поражает, как все вы, мечтатели, видите ясно только то, что далеко от вас. Скажи мне, Маурисьо, какого цвета глаза у Джиоконды?
-Темно-оливковые.
-Какого цвета глаза у сирен?
-Зеленые, цвета морской воды.
-А мои?
-Твои?.. (Задумался. Подходит к ней, чтобы рассмотреть. Она опускает веки. Он растерянно улыбается.) Ты не обижайся. Ты подумаешь, это от невнимания, но я тебе клянусь, что сейчас я даже не смог бы сказать, какие глаза у меня.
-Серовато-карие. Когда ты смеешься - с золотой искоркой. Когда ты говоришь, а думаешь о другом - затягиваются такой дымкой.
Я понимаю. Но что же я могу сделать? Мы придумывали много очень хороших трюков, против многих неприятностей. Но против смерти мы еще ничего не нашли.
Воспитываешь, растишь его, день за днем. И корь с ним перенесешь, и алгебру. А она - вот так просто - откуда ни возьмись, придет и своими беленькими ручками заберет его у тебя. Хорошо еще, если она его достойна...
Мужчина — это не просто выросший мальчик, сеньора. Это совсем другое.
Построй только стены. А дом она сама сумеет создать.
Нет такой серьезной вещи, о которой нельзя было бы говорить с улыбкой.
Моя мать говорила: когда ждешь - одни часы, когда расстаешься - другие. Когда ждешь, часы всегда отстают.
Катя не знала, как думать про работу. С одной стороны, работа казалась хорошей. Когда Катя что-то просила маму — например, велосипед, — папа отвечал, что Катя сама на него заработает, когда вырастет. Это означало, что на работе давали деньги, на которые можно было и велосипед, телевизор, тёплые зимние сапоги, свой компьютер, даже квартиру. Особенно Кате нравилось, что работа отвлекала от работающего других людей. Говоришь «я на работе», и никто не заставит тебя жевать протёртые яблоки или делить в столбик. С другой стороны, работа воровала радость и силы. Катя видела, какими непригодными для жизни родители возвращались из гулливерского города.
Катя слышала, что сначала лагеря придумали для наказания людей, выросших и невыросших. А потом всё перепуталось в головах, и хорошее стали считать плохим, а плохое – очень хорошим. Наказание, например, называли трудом или даже отдыхом.
Катя катится-колошматится, Катя катится-колошматится — так себе считалка, но Катя всегда повторяла её, чтобы переждать что-то плохое.
Всё, что приносило радость, спасало.
Кате очень сильно захотелось обниматься, чтобы набраться сил.
То есть тюрьма — это как школа, только без уроков, а просто с сидением. С очень долгим уроком без возможности уйти домой. А туалет в таких тюрьмах, наверное, ещё хуже, чем в школе.
Катю отдавали в кружки, но там ей вращаться не нравилось. Они занимали послешкольное время, в которое можно было отдыхать от людей.
Она давно заметила, что ожидание плохого ещё мучительней и растянутей, чем само плохое. А предвкушение хорошего — радостней и длиннее, чем само хорошее.
Ночь — самое хорошее и интересное Катино время. Ничего не приходилось делать или притворяться, что делаешь. Ласковое свободное одиночество.
Так нельзя с людьми, которые помогают… Они и так почти кончились!
За одно нам хвала – что много нас: не скоро поедим друг друга.
– Народу, мой друг, много, а людей нет, – отвечал спокойно Савелий.
А что если на тебя нападают то ты этому радуйся; если бы ты льстив или глуп был, так на тебя бы не нападали, а хвалили бы и другим в пример ставили.
- Позвольте вас спросить: я третьего дня был в церкви и слышал, как один протопоп произнес слово "дурак". Что клир должен петь в то время, когда протопоп возглашает "дурак"?
- Клир трижды воспевает: "учитель Препотенский", - ответил Савелий.Потерявшая терпение толпа ломилась наверх, требуя, чтобы черт немедленно же был ей предъявлен, причем громогласно выражалось самое ярое подозрение, что полиция возьмет с черта взятку и отпустит его обратно в ад.