— Эй!Глеб обернулся. В мармеладную лавку зазываларостовая кукла червя.— Заморишь меня? Заморишь меня, молодой человек? — спрашивала она мужским голосом, волочапо снежному тротуару кислотно-фиолетовый хвост.Из куклы торчали длинные ноги в серых валенках.— Я конкретно против, чтобы кто-то кого-то морил, — пробормотал Глеб, но листовку взял.
— Ты, братец, не брезгуй пользоваться оружием врага, — кашлянул паром продавец. — Только в сказках паршивых герои всегда по-геройски поступают. А по натуре — нет. Герои поступают так, что потом проних пишут сказки. И все.
Доктор нахмурился, отчего стал еще сильнее похож на мопса. — Глеб Андреевич, вы жаловались на звуки школьному психологу? — Тогда я надеялся, что они сами пройдут. — И что же, оставили надежду, всяк сюда входящий?
— Уж не хочешь ли ты стать актером? — Нет. — Режиссером? — Нет. — Ура. Тогда зачем? Дело твое, но подумай, театр наверняка будет в ущерб учебе. Так источник номер два под кодовым названием«мама» дал отрицательную рекомендацию.
Когда оба родителя говорилиодно и то же, Глеб склонен был думать, что они правы. Недаром учительница общаги, старушка с гнусавым голосом, часто повторяла: «Всегда старайтесь смотреть как минимум два, а лучше три источника».
В ушах раздавалось монотонное шуршание, как если бы колючая проволока, которая прежде сворачивалась от резких звуков, теперь медленно, но непрерывно елозила. Вшш-пшш. Вшш-пшш. Белый шум, прерывистый и тихий, но ощутимый.
— Я своего пса люблю еще и из-за глаз. С тех пор как я заболел, люди смотрят на меня очень по-разному. У одних в глазах я вижу страх, у других — нетерпимость. У бабушки — жалость. У папы — гнев и стыд. У мамы — страх и упрек. У тебя — любопытство, как будто я для тебя тайна, если только ты не считаешь, что наши встречи никак не связаны с моей болезнью. Единственные глаза, которые смотрят на меня как обычно, единственные глаза, в которых я вижу себя как есть, все равно — больного или здорового, — это глаза моего пса. Глаза Сачи.
— Послушай, единственное, что мы точно знаем про нашу жизнь, — это что мы все умрем. А единственное, что мы знаем неточно, — когда умрем. Я понял, что неточное важнее точного, и решил не умирать, пока не сыграю первую сюиту Баха соль мажор.
— Единственное, что у нас есть общего, — родители. Больше ничего, бабушка. Ничегошеньки. Между нами пропасть. — Пожалуй, в пропастях хорошо то, — отозвалась бабушка, — что через них можно перебросить мост.
Я обиделся. Я пришел во всем разобраться,а не чтобы он со мной разбирался. Пришел узнать, что такого сделал этот бессердечный тип, что мама плачет весь день напролет.
Опять повисла тишина, и нарушил ее я: — Почему предки на тебя злятся? — выпалил я на одном дыхании. — Потому что у меня СПИД, — ответил Эсекьель.
В воскресенье не успела она прийти, как отец учинил ей допрос: почему она вдруг приехала, как себя чувствует, всего ли ей хватает, и все такое.Бабушка терпела-терпела, а потом ответила в том духе, что она вроде как взрослая, и нечего ей такие вопросы задавать, и вообще она думала, чтоможет приезжать к нам, когда захочет.Отец онемел, и мы с мамой тоже: я впервые видел, чтобы кто-то так разговаривал с отцом и чтобы тот потерял дар речи.В ту минуту я полюбил бабушкунемного сильнее, чем раньше.
Не то чтобы я его ненавидел — чувство былонепонятное. Думаю, в какой-то момент родители предстают перед нами такие, какие есть. Без секретов.
"Чтобы услышать, надо замолчать"
— И кто ты? — спросил Принц, а его пальцы продолжали танцевать по постели. — Кошечка? Или нет, нет, нет... — Он задумчиво коснулся своего фарфорового подбородка. — Ты собачка. Маленькая, послушная. Даже умеешь что-то приносить. Я прав?
За болеющей мамой в основном ухаживал папа —и в эти моменты они совсем переставали ссориться, превращаясь в одно полное любви существо. Но и Марине доставалась по-настоящему взрослаяответственность: она, как и дома, убиралась. Забирала крохотный белый кораблик, сжимала губы в нитку и на цыпочках уходила, позволяя маме и папепомолчать друг с другом о чем-то личном
Она не верила Принцу, но страх внутри распускался огромным дурнопахнущим цветком — каккогда посмотришь страшный фильм. Даже еслив Марининой комнатушке никогда не было ни одного призрака (папа убеждал, что их отпугивают крест,чеснок, он сам и пылесос), стоило случайно наткнуться на что-то пугающее — и будто весь потусторонний мир перебирался жить к ней под кровать,в шкаф и на подоконник
— У тебя тоже забрали имя. Как у Ваньки. Каку меня, — продолжил после недолгого молчанияПринц, будто и не заметив, что его не удостоили ответом. — Только ты пока об этом не знаешь
Принц звучал страшно, из неголилась брань. Но взрослые порой ругались от неожиданности — например, от внезапно выросшего передмизинцем уголка тумбы, — а Принц был почти что взрослым.
— Знаешь, сколько тут было таких, как ты? Медведь, божьи коровки, змея. И все пропавшие без вести.
Нет, конечно, дети пропадали всегда. По статистике ежегодно пропадает сорок тысяч детей. И не всех удается найти. Даже днем, на глазах у десятков прохожих, чужой человек может легко увестиребенка. Пока другие будут смотреть. Пока другие будут молчать. Здесь Александр Сергеевич ощущал душащее бессилие.Храбрую собачку тоже увели именно так
Марина стояла у гремящей гусеницы поезда, размышляя о том, что, наверно, когда она сплетет кокон, то поспит немного и превратится в самолет.
Марина чувствовала себя принцессой, но это ей не слишком нравилось. Ведь каждой принцессе полагалась своя горошина – порой невидимая, но ощутимая.
Но у реальности на нас свои планы. И вот ты уже замужем за каким-нибудь Карабасом-Барабасом. И сидишь перед телевизором, ругая Страну Дураков, в которой живешь. Даже не понимая, что ты в ней главный дурак.
У него есть два пути. Либо он будет искать детей с нарушениями свертываемости крови. Либо начнет кормить их антикоагулянтами и будет пробовать разные препараты. Я пока не понимаю, насколько он разбирается в медицине и химии. И точно не понимаю, в чем его конечный замысел. Он художник, он создает Ангелов. Нет. Он рисует Ангелов, – Логан надолго задумался, прикрыв глаза.