он возил меня в школу на велосипеде. паромщик между двумя берегами, под дождем и солнцем
возможно, его главная гордость, даже оправдание собственному существованию - я принадлежу к миру, который гнушался его самого
неухоженный огород с запущенными грядками был признаком нечистоплотности, всё равно что не следить за собой
самые отъявленные пьяницы искупали грехи, выращивая между запоями прекрасный сад
ни один представитель среднего класса, ни один торговец из центра, ни один клерк не хочет выглядеть так, словно он «вылез из своей глуши»
друг с другом мы умели разговаривать только свар ливым тоном. учтивый приберегался для чужих
мне понадобились годы, чтобы «постичь», почему воспитанные люди вкладывают в обычное приветствие столько любезности
быть может, я и пишу потому, что нам больше нечего было друг другу сказать
"Правда в том, что катарсис идёт на благо лишь тем, кого не затронула страсть."
мне всегда хотелось писать так, словно, когда выйдет книга, меня не будет
думать, что истина проявляется лишь в смерти, - возможно, заблуждение
воображая её боль, я на время избавлялась от своей
влечение обладает удивительной способностью использовать в качестве аргументов всё что ни попадя
Самое удивительное в ревности - ее способность заселить целый город, весь мир одним существом, которого ты можешь даже не знать.
мир тех лет, неповторимый вкус которого я тогда не оценила, решил отомстить и теперь возвращался, чтобы меня поглотить
мой мозг выплёскивает из себя все воспоминания, накопленные за время моих отношений ... а я не в силах заткнуть течь
быть может, давать названия эпизодам из собственной жизни, как в школе озаглавливают отрывки произведений, - это способ этой жизнью овладеть?
Писать - это прежде всего оставаться невидимым.
Сильвер понимала, что значит потерять детёныша из-за агрессивного самца. Она знала, как далеко может зайти мать ради того, чтобы устранить угрозу. И это не делало её убийцей.
Вам никогда по-настоящему не узнать сердце другого человека, не понять, что его сломает или что придаст ему сил. Как он определяет для себя мужество, бунт или успех. Пока вы не побывали на его месте, не походили в его мокасинах.
Он не был трусом. Она знала множество охотников, мускулистых мачо, корпоративных альфа-самцов, которые скорее обмочат штаны, нежели будут стоять как вкопанные перед лицом разъярённой медведицы гризли. И в глубине души она была потрясена тем, как он пытался защитить её, хотя его наивное рыцарство могло стоить жизни им обоим.
Обратно они ехали молча, осторожно пробираясь по каменистой тропинке. Огромная луна взошла над горами и освещала им путь. Тёмно-синее небо мерцало россыпью звёзд, над северным горизонтом плавными волнами переливались всполохи северного сияния, но на западе небо было чёрным. Зловещая чёрная масса туч росла прямо на глазах, клубилась над скрытыми ею горами и, поглощая на своём пути звёзды, ползла по предгорьям к Блэк-Эрроу-Фоллз. Это было напоминание о неминуемом приближении зимы.
Вместе с тем всё это было невыразимо красиво. Вокруг стояла тишина. Суровая и неумолимая тишина. Уже сам простор этого прекрасного пейзажа внушал уважение, даже благоговение. Гейб невольно почувствовал себя частью чего-то гораздо большего. Это показало ему, что он здесь вовсе не занимает вершину пищевой цепочки, и, как правило, это меняет точку зрения человека на себя и окружающий мир.
Гейб понял: в каком-то смысле он должен был оказаться на краю бездны, прежде чем начнёт понимать, что существует и обратный путь.
Он был одновременно и сильным, и нежным. Возможно, его сила заключалась в его доброте, а сострадание – в его силе. За всю жизнь ей ни разу не встретился тот, кто был бы похож на сержанта Габриэля Карузо. Тот, кто был бы альфа-самцом, привыкшим брать на себя ответственность, но при этом не испытывавшим потребности подчинить её своей воле и не посягавшим на её независимость.
Что касалось женщин, Гейб был вынужден признаться, что склонен к старомодным взглядам. Он верил в родство душ, верил, что нашёл такую родственную душу в Джии. Её смерть оставила в его сердце незаживающую рану. Он даже не мечтал, что в его жизни будет ещё кто-то, кроме неё, что он снова сможет испытать волнение в сердце и крови. Это одновременно и возбуждало, и раздражало.