— Значит, ничего сложного! – хмыкнул Пак. – Войдем через парадную дверь, подплывем к Вирус, заберем скипетр, выпьем чайку и спасем мир еще до завтрака? А я, глупец, думал, будет куда сложнее!
- Да просто царапина, - ответил Пак, и взгляд целительницы потемнел. Подойдя к нему, она схватила его за длинное ухо и подняла со стула. - Ой! Ай! Ладно, ладно, иду! Господи!
- Вы бились друг с другом. - Медсестра прищурила глаза. - А это значит, что он хотел вас прикончить. Правильно? - Ну... - начала я. - Так почему, во имя всего святого, вы требуете, чтобы я вылечила его?
Но ... я всегда говорил: враг, которого ты знаешь, лучше врага, которого не видишь.
— Я наблюдал за вами и моим братом. Ему нельзя доверять. Я чуть не рассмеялась, такой очевидной была эта истина. — Какому из двух? — с горечью спросила я. — Обоим.
– Не хочу тебя расстраивать, парень, но если ты не священник, то это тебе не поможет. Как и соль на полу. Я тебе не какой-то там буги.
– Вечность тебя не видела, дорогой. Как поживает Оберон? По-прежнему под каблуком у своей женушки-гарпии?
- Не бойся сделать мне больно, - пробормотал он, не поднимая глаз. -Мне не привыкать.
Если он мне не поверит, то не поверит никто.
Когда не можешь дышать, каждая секунда на вечность. Всё мое существование свелось к попыткам набрать в легкие воздуха. Я понимала, что невозможно, но что толку? Сердце старательно колотилось в рёбра, кожу терзал нестерпимый холод. Тело чувствовало, что живёт и продолжало бороться.
Мы оказались в просторном белом зале с множеством кабинок. Они образовали целый лабиринт. В воздухе стоял мерный гул, в него вплеталось пощелкивание клавиш. В кабинках за компьютерами сидели люди в одинаковых белых рубашках и серых брюках. Они печатали, глядя в мониторы застывшими глазами.
— Ух ты! — пробормотал Пак, оглядываясь. — Офисный ад!
— Знатно повеселились. Я все еще пряталась за статуей, ни жива ни мертва. Заметив меня, Пак покачал головой. — Какой холодный прием. И ради этого я воскрес!
- И что же теперь делать? - Страдать в тишине, чтобы я мог поспать.
Вдруг ему на выручку пришёл Клем, старый добрый пёс, который всегда радовался гостям. Наверное, и грабителя встретил бы, виляя хвостом!
Пол регулярно всё портил из-за того, что слишком спешил. Одноклассники обзывали его ежом-дергуном, потому что он вечно ёрзал и дёргался – в общем, сидел как на иголках. Причём получалось это совершенно непроизвольно. Энергия в нём била ключом, и мама ему даже завидовала, что он подолгу не устаёт. Она сама часто засыпала перед телевизором и вообще любила подремать. А вот Полу никогда не бывало скучно, и с ним такое ни за что бы не произошло. Порой его даже мучила бессонница. В голове роились разные мысли и идеи, не давая уснуть.
Спрашивать разрешения нет смысла – всё равно он его не получит. К тому же он хорошо помнил, как дедушка ему сказал:
– Пол, намного легче попросить прощения, чем разрешения.
Мама тогда страшно возмутилась.
– Ты что такое говоришь! – воскликнула она и повернулась к сыну. – Само собой, он шутит, Пол. Обязательно спрашивай разрешения!
Дедушка ему подмигнул, пока мама не видела. Родители вечно пеклись о «правилах», а дедушку подобная ерунда не заботила.
Особенно ему не терпелось впечатлить маму. Она любила поговаривать, что пёс – это лишние траты, только и всего. Может, потому, что он отказывался ловить мышей, даже если те пробегали прямо у него перед носом. Как-то раз мама увидела одну в подвале и отвела пса туда, но он как будто даже испугался. «Надо обменять его на кота», – сказала она тогда.
– Нет, с ними я говорить не буду, – отрезал Клем и уселся на пол, отказываясь двигаться с места.
– Почему? – расстроился Пол.
Клем склонил голову набок.
– Мне без разницы, что они думают. Ты всегда ко мне обращался, задавал вопросы, и я очень хотел ответить, но не мог. Я согласен болтать только с тобой. Представляешь, как нам теперь будет весело?
Он подался вперёд и лизнул хозяина в руку.
– То есть ты отказываешься с ними говорить? – уточнил Пол.
– Ага.
– Даже пару словечек не скажешь? Ради меня? Пожалуйста?
– Не-а, ни за что. Они меня потом в покое не оставят. Я хочу жить мирно и спокойно, а не выполнять всякие трюки для зрителей! Это совсем не весело.
Пол прекрасно его понимал. Когда он выучил таблицу умножения, мама очень хотела похвастать этим бабушке. «Пол, покажи бабушке, какой ты умница. Сколько будет девять на девять?» – сказала она тогда. «Восемьдесят один», – ответил Пол, и они захлопали. Ему это совсем не понравилось. Мама задала ещё много вопросов по умножению, пока папа наконец не вмешался: «Он тебе не ручная обезьянка, Лея. Оставь ребёнка в покое».
Хотя говорящая собака – это же совсем другое!
– Я дам тебе лакомство, – обещал Пол. – Любое, какое хочешь!
Клем навострил уши.
– Любое?
– Да, какое угодно. И сколько угодно!
Клем всерьёз задумался над этим предложением. Полу часто казалось, что его пёс над чем-то размышляет. И теперь он знал, что не ошибался.
Минуту спустя Клем покачал головой.
– Нет, не хочу. Но всё равно спасибо.
Лев говорил о себе: «Если в одну папку сложить положительные аттестации, а в другую отрицательные, то с первой стоит толкнуться в отдел кадров Совета министров, а со второй на всякий случай дать подписку о невыезде».
Книги летчиков и о летчиках стали моей читательской любовью с детства и навсегда. Вырасти из них оказалось невозможно. Чаще всего это были мемуары — потому ли, что летная профессия моложе моряцкой и традиция большого небесного романа не успела сложиться? Своего Экзюпери — выдающегося профессионального авиатора — у нас не родилось. Но воспоминания пилотов и конструкторов (аскетические воениздатовские переплеты, наивно-пафосные заглавия: «Звезды на крыльях», «Эскадрильи уходят на запад», «Крутые виражи», «Крылья Победы», "Штурмовики идут на цель", «Чистое небо», "В воздухе "Яки"", "Пике в бессмертие", "На боевом курсе", "Взлетная полоса", "В прицеле - свастика", "Крылья крепнут в бою", "Эскадрилья ведет бой", "Взлет против ветра", "От винта!", "Иду на перехват", и снова «Звезды на крыльях», и снова "Крылья Победы») увлекают не хуже романов, поскольку обеспечены золотым запасом правды, опыта, судьбы.
Арцеулов впервые в мире дважды намеренно ввёл "ньюпор" в штопор и благополучно вывел. Новую пилотажную фигуру включили в курс обучения пилотов - и бог весть, сколько жизней спасли смелость и расчет Арцеулова.
Олег Арцеулов передавал слова отца: "Популярность человека это его тень. Пока человек идет навстречу свету, навстречу солнцу, его тень позади. Но если он увидел свою тень, значит, повернул и идёт от света".
Как из тысяч икринок в рыб суждено вырасти всего двум-трем-четырем-пяти - так и здесь: в серию шли редчайшие единицы из многих десятков замыслов: в серию шли редчайшие единицы из многих десятков замыслов, проектов, моделей. Нередко бывало так, что вполне успешные, летающие машины не находили применения в силу самых разных причин, но найденные при их разработке решения воплощались в следующих, более счастливых аппаратах. Размах технического творчества 1930-х потрясает и сейчас. Десятки коллективов, сотни предприятий и проектов - только это позволило создать несколько по-настоящему удачных машин, вытянувших на своих крыльях войну.
Человек - существо, ходящее по земле, но суть его - стремление в неизведанное, воздвижение вавилонских башен, проникновение в космос. Не вкусив запретного плода, человек не стал бы вполне человеком. Именно лётчики первыми преодолели табу. Они же стали первыми космонавтами, доказав право мечты, какой бы безумной и оторванной от земли она ни казалась, на жизнь. Явление Гагарина стало оправданием гибельного икаровского идеализма.
Инженеры кажутся мне сверхлюдьми, магами. Если ниже богов, то выше алхимиков. Вожди руководят, философы думают, генералы воюют - а эти повелители материи приспосабливаются к данным свыше физическим условиям, творят из земли и глины пусть неживое, но работающее и даже летающее - не чудо ли? Такое же чудо - появление человека почти из ничего, из нескольких живых клеток, но здесь нашей заслуги нет, "оно само", тогда как инженер выступает демиургом, сознательно творящим то, чего до него не было.