Цитаты
288711
admin
добавил цитату
из книги
«О всех созданиях - больших и малых»
3 года назад
Отдавая сердце, становишься таким беззащитным!
Гордость — самый страшный порок из всех смертных грехов. Жизнь без неё была бы намного проще. Как никчёмно это чувство, когда внутри тебя все переворачивается от желания сказать или сделать что-то очень важное, ключевое! А на самом деле слова и действия получаются совершенно противоположными.
Две сложных и сильных личности сталкиваются в битве нравов. Она – честная, благородная и невинная. Он – эгоист, сын испанских аристократов, самовлюбленный и совершенный во всём. Объединяет их на первый взгляд лишь одно – химия чувств, страсть, которая словно сверхволна сметает на своем пути принципы и предрассудки. Но еще есть тайна. Его тайна. Низкая, подлая, ломающая жизни и мечты. В этой истории есть всё: дружба и предательство, коварные интриги и мстительные враги, бессмертная любовь...
— У меня шокер, так что притормози свои похотливые мысли! — Сильнее, чем твоё равнодушие, меня уж ничто не способно ранить. — Уверен? Как-то раз я случайно тыкнула им Эйда, так он полчаса корчился в судорогах! И, кстати, мокрое место тоже было…
Две сложных и сильных личности сталкиваются в битве нравов. Она – честная, благородная и невинная. Он – эгоист, сын испанских аристократов, самовлюбленный и совершенный во всём. Объединяет их на первый взгляд лишь одно – химия чувств, страсть, которая словно сверхволна сметает на своем пути принципы и предрассудки. Но еще есть тайна. Его тайна. Низкая, подлая, ломающая жизни и мечты. В этой истории есть всё: дружба и предательство, коварные интриги и мстительные враги, бессмертная любовь...
Всё хорошее в наших жизнях всегда быстротечно и проходящее. Всё имеет своё время. Срок действия, если выражаться языком современности.
Две сложных и сильных личности сталкиваются в битве нравов. Она – честная, благородная и невинная. Он – эгоист, сын испанских аристократов, самовлюбленный и совершенный во всём. Объединяет их на первый взгляд лишь одно – химия чувств, страсть, которая словно сверхволна сметает на своем пути принципы и предрассудки. Но еще есть тайна. Его тайна. Низкая, подлая, ломающая жизни и мечты. В этой истории есть всё: дружба и предательство, коварные интриги и мстительные враги, бессмертная любовь...
Любовь - это ад на земле. Может, у кого иначе, но моя любовь именно такая.
Две сложных и сильных личности сталкиваются в битве нравов. Она – честная, благородная и невинная. Он – эгоист, сын испанских аристократов, самовлюбленный и совершенный во всём. Объединяет их на первый взгляд лишь одно – химия чувств, страсть, которая словно сверхволна сметает на своем пути принципы и предрассудки. Но еще есть тайна. Его тайна. Низкая, подлая, ломающая жизни и мечты. В этой истории есть всё: дружба и предательство, коварные интриги и мстительные враги, бессмертная любовь...
Сложная вещь - ассоциация. Однажды спонтанно создаётся и становится необратимой. Лишь спустя долгие лета может что - то измениться.
Две сложных и сильных личности сталкиваются в битве нравов. Она – честная, благородная и невинная. Он – эгоист, сын испанских аристократов, самовлюбленный и совершенный во всём. Объединяет их на первый взгляд лишь одно – химия чувств, страсть, которая словно сверхволна сметает на своем пути принципы и предрассудки. Но еще есть тайна. Его тайна. Низкая, подлая, ломающая жизни и мечты. В этой истории есть всё: дружба и предательство, коварные интриги и мстительные враги, бессмертная любовь...
– Итак, – деловито протянул Эскалант, медленно прохаживаясь по моей
комнате. – Апартаменты Златы Бронских! Здесь ты спишь… Очень милая кроватка!
– Спасибо, ей приятно! – улыбнулась я, словно со стороны глядя на своюкомнату.
Чисто прованский стиль. Всё в пастельных тонах с бежевыми и персиковыми
оттенками. Постель, туалетный столик, большое окно с цветочными шторами,
маленький диванчик рядом с множеством подушек и моя учебная зона: стол с
ноутбуком, принтером, книгами и конспектами.
– Здесь ты читаешь… Делаешь уроки… Тут твой гардероб… Ага! А в этомкомоде ты хранишь своё белье? – он потянулся к верхнему ящику.
– Э-э-э, не нужно тебе туда заглядывать! – за секунду я стала между Виктором и
своим тайником женских вещиц.
– Как я угадал-то! Круто? – криво улыбнулся он.
– Как всегда.
Виктор провёл ладонью по моим волосам, пропуская пряди сквозь пальцы.
– А как на счёт приват-показа?
– В смысле?
Эскалант приблизился ко мне в плотную, перевоплощаясь в сою привычнуюроль искусителя.
– Ну-у-у, устроишь мне демонстрацию своего нижнего белья. Лёгкий стриптиз.
Виктор, едва касаясь меня, провёл пальцем, словно чертил невидимую линию
от моих губ, по шее, коснулся треугольного выреза моего реглана на груди и
остановился на животе.
Резко поднял глаза к моему лицу, он добавил:
– Но только когда мы перейдём на новый уровень.
А я задумывалась о «новом уровне» теперь всё чаще…
Облизав пересохшие губы, я попыталась привести свои чувства в нормальное
состояние. Хоть это было на грани фантастики, когда рядом находился этот парень сглазами цвета шоколада.
– Я подумаю, – хрипнула я.
Эскалант подтолкнул меня сделать несколько шагов назад, пока я не
почувствовала край своей кровати. Под его натиском опустилась на неё.
Виктор навис надо мной. Знакомое гипнотическое бессилие овладело мною, и я,подавшись его напору, легла на спину поперек своей постели. Эскалант уперся на руки.
– Пошалим? – шепнул он, склоняясь ко мне всё ближе.
– Если только чуть-чуть… – пробормотала я, уже в предвкушения наслаждения
от его поцелуев.
Две сложных и сильных личности сталкиваются в битве нравов. Она – честная, благородная и невинная. Он – эгоист, сын испанских аристократов, самовлюбленный и совершенный во всём. Объединяет их на первый взгляд лишь одно – химия чувств, страсть, которая словно сверхволна сметает на своем пути принципы и предрассудки. Но еще есть тайна. Его тайна. Низкая, подлая, ломающая жизни и мечты. В этой истории есть всё: дружба и предательство, коварные интриги и мстительные враги, бессмертная любовь...
– Можно я позвоню тебе? – тихо спросил он.
– А смысл? – усмехнулась я. – Дружить у нас не выходит. А спать с тобой я не буду.
Мой голос звучал грубо и как будто со стороны. Но я рада, что не сдержала эти мысли в себе.
– Латти, – простонал он и легонько коснулся моего лица, заставляя посмотреть на него. – Неужели я в твоих глазах такой подонок?
Я смотрела на Виктора Эскаланта. Мне так хотелось верить в эту печаль, которая светилась в его глазах, в искренность слов…
– В моих глазах ты совершенный.
– Латти! – потянулся он ко мне.
Я отшатнулась от него и покачала головой:
– Нет.
Выйдя из его машины, я чувствовала себя опустошённой. Я сказала правду. Он был моим идеалом. Словно герой из любимого фильма или книги, который вдруг стал реальным. Вот только главной героиней этой истории была не я.
Две сложных и сильных личности сталкиваются в битве нравов. Она – честная, благородная и невинная. Он – эгоист, сын испанских аристократов, самовлюбленный и совершенный во всём. Объединяет их на первый взгляд лишь одно – химия чувств, страсть, которая словно сверхволна сметает на своем пути принципы и предрассудки. Но еще есть тайна. Его тайна. Низкая, подлая, ломающая жизни и мечты. В этой истории есть всё: дружба и предательство, коварные интриги и мстительные враги, бессмертная любовь...
— Нельзя изменить то, что было. Эту боль нужно пережить. Насытиться ею сполна, чтобы потом забыть навсегда!
Две сложных и сильных личности сталкиваются в битве нравов. Она – честная, благородная и невинная. Он – эгоист, сын испанских аристократов, самовлюбленный и совершенный во всём. Объединяет их на первый взгляд лишь одно – химия чувств, страсть, которая словно сверхволна сметает на своем пути принципы и предрассудки. Но еще есть тайна. Его тайна. Низкая, подлая, ломающая жизни и мечты. В этой истории есть всё: дружба и предательство, коварные интриги и мстительные враги, бессмертная любовь...
Лучше завоёвывать любовь человека, который уже связан с тобой. А не тратить годы и силы на того, кому это не нужно.
Две сложных и сильных личности сталкиваются в битве нравов. Она – честная, благородная и невинная. Он – эгоист, сын испанских аристократов, самовлюбленный и совершенный во всём. Объединяет их на первый взгляд лишь одно – химия чувств, страсть, которая словно сверхволна сметает на своем пути принципы и предрассудки. Но еще есть тайна. Его тайна. Низкая, подлая, ломающая жизни и мечты. В этой истории есть всё: дружба и предательство, коварные интриги и мстительные враги, бессмертная любовь...
Это он – жестокий мир современности! Нет в нём места настоящим чувствам, искренности или благородству. Всё это осталось там, на страницах книг и кадрах кинолент. А мы, поколение гламура, клубов и социальных сетей, живём во лжи, лицемерии и корысти.
Я понимаю это теперь, спустя почти три года.
А тогда, сидя там перед монитором компьютера, я смотрела на мигающую
кнопку плеера, соблазняющую меня нажать повтор. И я сделала это. Потом ещё и ещё раз.
Две сложных и сильных личности сталкиваются в битве нравов. Она – честная, благородная и невинная. Он – эгоист, сын испанских аристократов, самовлюбленный и совершенный во всём. Объединяет их на первый взгляд лишь одно – химия чувств, страсть, которая словно сверхволна сметает на своем пути принципы и предрассудки. Но еще есть тайна. Его тайна. Низкая, подлая, ломающая жизни и мечты. В этой истории есть всё: дружба и предательство, коварные интриги и мстительные враги, бессмертная любовь...
«Нет такой науки как информатика — это все колдовство и алхимия» - неофициальным лозунгом матфака Массачусетского технологического института
Как-то незаметно получилось, что за последние годы достаточно большое количество значений слова «хакер»: «компьютерный гений — озорник — любитель — специалист — исследователь» постепенно сжалось до «компьютерного хулигана — преступника». Mожно только «порадоваться» за труды журналистов околокомпьютерных и не очень изданий во всем мире, а также голливудских режиссеров, прививших умам неискушенных сограждан именно такое видение мира. Но, к счастью, так было не всегда. Эта книга позволяет...
«Если хакерами рождались, то ими становились, если хакерами становились, то значит, ими рождались» (с) Рики Гринблатт
Как-то незаметно получилось, что за последние годы достаточно большое количество значений слова «хакер»: «компьютерный гений — озорник — любитель — специалист — исследователь» постепенно сжалось до «компьютерного хулигана — преступника». Mожно только «порадоваться» за труды журналистов околокомпьютерных и не очень изданий во всем мире, а также голливудских режиссеров, прививших умам неискушенных сограждан именно такое видение мира. Но, к счастью, так было не всегда. Эта книга позволяет...
«Потому-то в беседе, взятой как таковая, всегда есть нечто безумное и шизофреническое (в беседе о бистро, о любви, об интересах или о светскости как сущности).»
Жиль Делез, по свидетельству одного из его современников, был подлинным синефилом: «Он раньше и лучше нас понял, что в каком-то смысле само общество – это кино». Делез не просто развивал культуру смотрения фильма, но и стремился понять, какую роль в понимании кино может сыграть философия и что, наоборот, кино непоправимо изменило в философии. Он был одним из немногих, кто, мысля кино, пытался также мыслить с его помощью. Пожалуй, ни один философ не писал о кино столь обстоятельно с точки зрения...
Визуальный образ становится археологическим, стратиграфическим, тектоническим. Не то чтобы нас отсылали в какой-то доисторический период (существует и археология настоящего); отсылают нас в пустынные слои нашего времени, где зарыты наши собственные фантомы, - в лакунарные слои, залегающие одни под другими согласно переменным ориентациям и связям. Таковы пустыни в городах Германии. Сюда же относятся пустыни у Пазолини, превращающие доисторические периоды в абстрактный поэтический элемент, в «сущность», существующую одновременно с нашей историей, в цоколь Архейской эры, обнаруживающий нескончаемую историю под нашей историей. Сюда же относятся пустыни Антониони, в предельных случаях хранящие лишь абстрактные дороги и скрывающие многочисленные фрагменты жизни доисторических супружеских пар.
Жиль Делёз «Кино 2. Образ-время», ix, 3
Жиль Делез, по свидетельству одного из его современников, был подлинным синефилом: «Он раньше и лучше нас понял, что в каком-то смысле само общество – это кино». Делез не просто развивал культуру смотрения фильма, но и стремился понять, какую роль в понимании кино может сыграть философия и что, наоборот, кино непоправимо изменило в философии. Он был одним из немногих, кто, мысля кино, пытался также мыслить с его помощью. Пожалуй, ни один философ не писал о кино столь обстоятельно с точки зрения...
Известно, что вещи и люди вынуждены «скрываться», обречены «прятаться» перед тем, как проявиться. Да и как может быть иначе? Ведь они неожиданно возникают среди множества, в которое прежде не входили, и потому, чтобы не оказаться отвергнутыми, должны выдвигать на передний план те качества множества, что они сохраняют. Так сущность вещи никогда не проявляется при ее возникновении, но всегда – в «середине» ее существования, в процессе ее развития, после того, как окрепнут ее силы.
Жиль Делез, по свидетельству одного из его современников, был подлинным синефилом: «Он раньше и лучше нас понял, что в каком-то смысле само общество – это кино». Делез не просто развивал культуру смотрения фильма, но и стремился понять, какую роль в понимании кино может сыграть философия и что, наоборот, кино непоправимо изменило в философии. Он был одним из немногих, кто, мысля кино, пытался также мыслить с его помощью. Пожалуй, ни один философ не писал о кино столь обстоятельно с точки зрения...
«Но единственное сознание, которое действует в кино, не имеет отношения ни к нам, зрителям, ни к героям: это камера, то подобная человеку, то ему не подобная, то подобная сверхчеловеку»
Жиль Делез, по свидетельству одного из его современников, был подлинным синефилом: «Он раньше и лучше нас понял, что в каком-то смысле само общество – это кино». Делез не просто развивал культуру смотрения фильма, но и стремился понять, какую роль в понимании кино может сыграть философия и что, наоборот, кино непоправимо изменило в философии. Он был одним из немногих, кто, мысля кино, пытался также мыслить с его помощью. Пожалуй, ни один философ не писал о кино столь обстоятельно с точки зрения...
«Одзу полагает, что жизнь проста, а человек непрестанно ее усложняет, «мутя спящую воду» (как три кума в фильме «Поздняя осень» ). Если же после войны творчество Одзу совершенно не постиг упадок (хотя тогда порой заявляли об упадке кинематографа, то произошло это потому, что в послевоенный период эта мысль японского режиссера не только подтверждалась, но и обновлялась, усиливая звучание темы противопоставленных поколений и выходя за ее рамки: американская повседневность сотрясла японскую, и это столкновение двух будничностей выражается даже в цвете, когда красная кока-кола или желтый пластик безжалостно вторгаются в неброские акварельные тона японской жизни»
Жиль Делез, по свидетельству одного из его современников, был подлинным синефилом: «Он раньше и лучше нас понял, что в каком-то смысле само общество – это кино». Делез не просто развивал культуру смотрения фильма, но и стремился понять, какую роль в понимании кино может сыграть философия и что, наоборот, кино непоправимо изменило в философии. Он был одним из немногих, кто, мысля кино, пытался также мыслить с его помощью. Пожалуй, ни один философ не писал о кино столь обстоятельно с точки зрения...
«По поводу «Двух или трех вещей…» Годар говорил, что описывать означает наблюдать мутации [317] . Мутация послевоенной Европы, мутация американизированной Японии, мутация Франции в 1968 году: это не тот кинематограф, что отворачивается от политики; он становится насквозь политичным, но необычным способом.»
Жиль Делез, по свидетельству одного из его современников, был подлинным синефилом: «Он раньше и лучше нас понял, что в каком-то смысле само общество – это кино». Делез не просто развивал культуру смотрения фильма, но и стремился понять, какую роль в понимании кино может сыграть философия и что, наоборот, кино непоправимо изменило в философии. Он был одним из немногих, кто, мысля кино, пытался также мыслить с его помощью. Пожалуй, ни один философ не писал о кино столь обстоятельно с точки зрения...
«мы воспринимаем лишь то, что заинтересованы воспринимать, или, скорее, то, что нам воспринимать выгодно в силу наших экономических интересов, идеологических верований и психологических потребностей. Стало быть, обыкновенно мы только и воспринимаем что клише. Но если наши сенсомоторные схемы заклиниваются или ломаются, то может возникнуть образ иного типа: чистый оптико-звуковой образ, целостный и неметафорический, благодаря которому вещь предстает сама по себе, в своем буквальном смысле, с избытком омерзительности или красоты, со своими радикальными и не подлежащими оправданию свойствами, ибо теперь ее невозможно «оправдать» ни добром, ни злом…»
Жиль Делез, по свидетельству одного из его современников, был подлинным синефилом: «Он раньше и лучше нас понял, что в каком-то смысле само общество – это кино». Делез не просто развивал культуру смотрения фильма, но и стремился понять, какую роль в понимании кино может сыграть философия и что, наоборот, кино непоправимо изменило в философии. Он был одним из немногих, кто, мысля кино, пытался также мыслить с его помощью. Пожалуй, ни один философ не писал о кино столь обстоятельно с точки зрения...
«. Арто заявил, что кино связано с нейрофизиологическими вибрациями и что образ должен произвести шок, нервную волну, от которой родится мысль, «ибо мысль есть такая матрона, которая существовала не всегда»
Жиль Делез, по свидетельству одного из его современников, был подлинным синефилом: «Он раньше и лучше нас понял, что в каком-то смысле само общество – это кино». Делез не просто развивал культуру смотрения фильма, но и стремился понять, какую роль в понимании кино может сыграть философия и что, наоборот, кино непоправимо изменило в философии. Он был одним из немногих, кто, мысля кино, пытался также мыслить с его помощью. Пожалуй, ни один философ не писал о кино столь обстоятельно с точки зрения...
Великие кинорежиссеры, на наш взгляд, сравнимы не только с живописцами, архитекторами и музыкантами, но еще и с мыслителями. Основа их мышления не понятие, а образ: образ-движение и образ-время.
Жиль Делез, по свидетельству одного из его современников, был подлинным синефилом: «Он раньше и лучше нас понял, что в каком-то смысле само общество – это кино». Делез не просто развивал культуру смотрения фильма, но и стремился понять, какую роль в понимании кино может сыграть философия и что, наоборот, кино непоправимо изменило в философии. Он был одним из немногих, кто, мысля кино, пытался также мыслить с его помощью. Пожалуй, ни один философ не писал о кино столь обстоятельно с точки зрения...
«Итак, целое представляет собой нечто вроде нити, пересекающей множества и предоставляющей каждому реализующуюся в обязательном порядке возможность до бесконечности сообщаться с другими. Следовательно, целое есть Открытое, и отсылает оно не столько к материи и к пространству, сколько ко времени или даже к духу.»
Жиль Делез, по свидетельству одного из его современников, был подлинным синефилом: «Он раньше и лучше нас понял, что в каком-то смысле само общество – это кино». Делез не просто развивал культуру смотрения фильма, но и стремился понять, какую роль в понимании кино может сыграть философия и что, наоборот, кино непоправимо изменило в философии. Он был одним из немногих, кто, мысля кино, пытался также мыслить с его помощью. Пожалуй, ни один философ не писал о кино столь обстоятельно с точки зрения...
…дело не в том, что образ аморален, атеистичен или дьяволичен (как некоторые провозглашали его на заре Фотографии), но в том, что распространившись максимально широко, он – под видом их иллюстрирования – полностью дереализует мир человеческих конфликтов и желаний.
«Camera lucida. Комментарий к фотографии» (1980) Ролана Барта — одно из первых фундаментальных исследований природы фотографии и одновременно оммаж покойной матери автора. Интерес к случайно попавшей в руки фотографии 1870 г. вызвал у Барта желание узнать, благодаря какому существенному признаку фотография выделяется из всей совокупности изображений. Задавшись вопросом классификации, систематизации фотографий, философ выстраивает собственную феноменологию, вводя понятия Studium и Punctum....
Поскольку любое фото случайно (и поэтому находится за пределами смысла), Фотография не может означивать (нацеливаться на всеобщность) иначе как надевая маску. Именно это выражение справедливо употребляет Кальвино для означивания того, что превращает лицо в продукт общества и его истории.
«Camera lucida. Комментарий к фотографии» (1980) Ролана Барта — одно из первых фундаментальных исследований природы фотографии и одновременно оммаж покойной матери автора. Интерес к случайно попавшей в руки фотографии 1870 г. вызвал у Барта желание узнать, благодаря какому существенному признаку фотография выделяется из всей совокупности изображений. Задавшись вопросом классификации, систематизации фотографий, философ выстраивает собственную феноменологию, вводя понятия Studium и Punctum....