Родины не существует. Это выдумка. Существует место, где мы когда-то были счастливы.
Есть фотографии, чье предназначение не хранить воспоминания, а заставлять задуматься.
Не бойся, в ад мы не попадём, – успокоил его Снейдер. – Мы уже живём в нем!
– Ты вообще в курсе, что большинство коллег задаются вопросом, почему твоя мать не выбросила тебя и не оставила аиста взамен?
– Я думал, ты больше не пьешь алкоголь. Кржистоф приложился к фляжке еще раз, потом убрал ее обратно в карман. – Это святая вода, полезна для рефлексов.
Снейдер изобразил подобие улыбки – хотя это особое выражение лица, по большей мере, пугало людей.
Каждый делает со своей жизнью то, что считает правильным.
Знаешь, как можно рассмешить Бога? Расскажи ему о своих планах.
Если знаешь, где искать, то найдёшь подсказки.
Кто пренебрегает незначительными задачами, в итоге не справляется с важными.
Если хочешь узнать слухи, открой газету или спроси соседа.
Его завораживает возможность облечь опыт в слова – как бы законсервировать в банке, оставить при себе навсегда.
Свою тайну он носил внутри, как что-то крупное и горячее, как перегруженный поднос с горячими напитками, который приходится повсюду носить с собой, да так, чтобы не расплескать.
Если он решает про себя удержаться от какого-то замечания по ходу их разговора, Марианна через секунду-другую обязательно спросит: «что?». В этом «что?» ему видится столько всякого разного: не только потрясающая, словно у судьи, способность замечать умолчания, но и стремление к полному взаимопониманию, представление, что любая недосказанность между ними – это неприятная помеха.
Она – пропасть, до дна которой он может дотянуться, пустота, возникшая, чтобы он смог её заполнить.
Есть в ней что-то пугающее, как будто внутри у неё – провал, пустота. Ты словно ждёшь прибытия лифта, двери открываются, а там – ничего, лишь страшная тёмная пустота шахты, уходящая вниз, в бесконечность.
Когда он разговаривает с Марианной, он чувствует какую-то необыкновенную близость между ними. Ей можно рассказать о себе всё что угодно, даже самые нелепые вещи, и она никому не проболтается – это он знает точно. Остаться с ней с глазу на глаз – всё равно что открыть дверь, через которую выходят из нормальной жизни, и захлопнуть её за своей спиной.
Марианне казалось, что её настоящая жизнь течёт где-то очень далеко, течёт без неё, а она даже не знает, найдёт ли когда-нибудь в эту жизнь дорогу.
Однажды вечером – библиотека уже закрывалась – он как раз дошёл до того места в «Эмме», где мистер Найтли вроде как собирается жениться на Гарриет, пришлось закрыть книгу и пойти домой в сильном душевном смятении. Ему действительно нравилось погружаться в перипетии сюжета. С интеллектуальной точки зрения вроде бы несерьёзно переживать о том, кто из вымышленных персонажей на ком женится. Но так и есть: литература волнует его. Один из преподавателей называет это «удовольствием от душевного соприкосновения с великим искусством». В такой формулировке это казалось едва ли не сексуальным. И действительно, те ощущения, которые Коннелл испытывал, когда мистер Найтли целовал Эмме руку, явно имели налёт сексуальности, хотя и не были связаны с сексом напрямую. Для Коннелла они — признак того, что для соприкосновения и сближения с другими людьми нужны те же усилия воображения, которые приходится делать при чтении.
Она с самого детства жила ненормальной жизнью, это ей известно. Но многое уже скрылось за завесой времени – так земля скрывается под ковром осенних листьев, которые рано или поздно смешиваются с почвой. То, что происходило с ней раньше, теперь погребено в её теле-земле. Она пытается быть хорошим человеком. Но в глубине души знает, что она человек плохой – испорченный, изломанный, и все её старания вести себя правильно: формировать правильные взгляды, говорить правильные вещи – лишь попытки спрятать то, что схоронено внутри, прикрыть испорченность своей натуры.
Через несколько недель Марианна поселится среди совсем других людей, заживёт другой жизнью. Но сама она другой не станет. Она останется тем же человеком, запертым внутри собственного тела. Куда бы она ни уехала, от этого не спастись. Другое место, другие люди – какая разница?
Для неё его внешность – как любимая музыкальная пьеса: сколько ни слушай, всякий раз звучит немного иначе.
Если люди в скорби ведут себя бессмысленно, то лишь потому, что человеческая жизнь вообще бессмысленна, а скорбь лишь обнажает эту истину.
Если над тобой издеваются, ты вряд ли узнаешь о себе что-то уж очень важное, а вот издеваясь над другим, узнаешь о себе такое, чего потом не забудешь.
А если бы покойник истребил народу в два раза больше, так стенаний о нем тоже было бы больше? Сказывают, о кровавом Калигуле и безумном Нероне простолюдины скорбели как о родных сыновьях. Удивительно, да и только – сколь сильно чернь любит ярмо да кнут.