Она попользуется им, он попользуется ею, но это нормально.
Чтоб ты знал – женщины это умеют. Удивить мужчину.
Было страшно, страшно до ужаса, и вот что она имела в жизни: бетонную коробку в развалюхе-многоэтажке и мать, то ли слишком беспечную, то ли слишком пьяную, но в любом случае неспособную понять, что мир ее дочери раскололся на куски.
Но длилось оно недолго – москиты ждали в дюйме от воды, и атаковали цель из темноты, едва он выныривал. Джимми Рэй не считал себя человеком религиозным, но к полуночи он твердо знал: Господь проклял его.
Для начала он сосредоточился на жаре́, потом на сердце, на крови в венах. Затем перешел вовне – на кору, к которой прижимался спиной, и через нее на сердцевину дерева, спустился к корням и дошел до камня, лежащего в холодной глубине и служащего дном мира.
Джонни очнулся ото сна, как забытая тварь в забытом море.
Как оказалось, шериф был любитель поесть и выпить, в основном на дармовщинку. И за девчонками любил приударить – за работницами с ферм, официантками, в общем, чем беднее, тем лучше.
Жизнь – вот что важно, мой друг. Жизнь и люди, с которыми мы ее делим.
— Шансы? — приглушенно спросила я у Плеска. — Два к одному. — То есть? — Ну либо выживешь, либо нет.
Сразу перед внутренним взором пронеслось, как спасались мы в тот магический ураган.
— Испытание прошлым…
Та жуткая пещера и безумный старик, царапающий каменную стену…
— Испытание смертью…
Кружащийся водоворот в каюте, когда я силой моря пыталась исцелить Дейвена после того, как он добыл последний осколок…
— Испытание верой…
Словно эхом звучали слова Дейвена: «Я просто тебе верю», столь долгожданные после всех подозрений и обид…
— И самое главное… Испытание временем…Как ждала Дейвена я, всеми силами не веря в его смерть. Как пытался выжить он, чтобы вернуться ко мне…
Голос затихал.
Единственный выход из невозможной любви - трагедия.
– Ты его утопила! – обвинительно заявил Илай. – Так сам бы и поливал, – буркнула я. – У меня, может, душевная травма из-за полива растений! – У тебя есть душа?! – Зато кактуса больше нет! Сдох от обезвоживания! – честно призналась я.
– Почему позорится он, а стыдно мне? – задумчиво проговорила Тильда. – Это и есть командный дух, – пошутила я. – Поздравляю, любимая подруга, ты его наконец ощутила.
Народ, драки не будет, расходитесь. Провинция уложила меня на лопатки.
– Что будем делать? – Позориться, – буркнул он. – Нас пленил куст! Куда уж больше-то? – Есть куда, поверь мне. – Илай на секунду задержал дыхание, а потом крикнул: – Магистр Ранор, спасите наши души! На нас напал куст!
– Хочешь, мы позовем всю банду и устроим поминки по твоему кактусу? Очкастая точно знает толк в поминках.
– Печать для усмирения нрава тоже можно поставить, – оживился маг. – Хорошая идея, – кровожадно улыбнулся Илай. – Скидочку сделаете? – И тюкнете ему на лоб! – рявкнула я. – Вы всех сильно обяжете. Спасибо, что предложили. Про скидку не забудьте!
Наблюдателей – не бить, комнаты испытаний – не крушить, даже если очень хочется вырвать какую-нибудь палку.
– Эй, ребята, вы как? – Тильда присела на корточки рядом с нами. – Ох, я при смерти! – простонал Флемм. – И я, – немедленно поддакнула. – Я сильнее! – заспорил он и даже приподнялся на локтях. – Свали за грань, я умираю!
– По-настоящему – это до гробовой доски и общей погребальной урны? – Вам, девочкам, лучше знать, – согласился он. – Если девочкам лучше знать, то что под кустом делали двое парней?
Любой мало-мальски чувствующий человек подтвердит вам, что нет ничего печальнее счастливого детства.
Он всегда умел уходить так, что всем хотелось вскочить и побежать за ним следом, вернуть его. А это, я считаю, дар божий - уметь уйти так вовремя, чтобы всем захотелось тебя вернуть.
- Алтухов, я так люблю твои бредни, что, когда ты говоришь, мне хочется поцеловать звук твоего голоса... Что бы это значило? Он поправил спавший с ноги шлепанец и сказал: - Это значит, что ты проголодалась.
Думаю, она мечтала о пенсии, но боялась, что дети повесят на нее гроздь внуков.
Нельзя сказать, что я ненавидела занятия музыкой или не любила учительницу. Мое отношение к этому делу можно было бы назвать чувством обреченности. Так было нужно – заниматься музыкой, как мыть руки перед едой, а ноги перед сном. Уж очень мама хотела этого. К тому же мы успели купить инструмент, а бросить занятия при стоящем в доме инструменте было кощунством. Мне передавался мамин священный ужас перед торчащим без дела инструментом, словно он мог служить укором не только маме, но и мне, и даже когда-нибудь моим детям. Таким образом, моя музыка убивала двух зайцев – оправдывала покупку пианино и, по выражению папы, сокращала мое «арычное» время.