Греховная и грязная жизнь клириков, являющаяся во многих случаях почти точным показателем порочности, легко дает повод говорить о ней, укорять ее и порицать всякому, кто того желает
священники, монахи и вообще духовные являются искусителями наших сердец
они осуждают лихву и незаконные барыши с тем, чтобы им поручили взыскать их, а они могли бы сделать себе более широкие рясы… И когда их порицают за эти дела, как и за многие другие грязные, они отвечают: "Поступайте так, как мы говорим, а не так, как делаем"… Пусть же и они сперва делают, а уже затем поучают других
И хотя всякий человек естественно жаждет отметить за полученные оскорбления, духовные, как то мы видим, хотя и проповедуют терпение и сильно поощряют к отпущению обид, сами устремляются к мести более пылко, чем другие люди.
Часто случилось, юные дамы, что чего не сделали с человеком разные укоры и многие наказания, то делало одно слово, нередко случайно, не то что намеренно сказанное
– Да брось, все не так плохо! – подключился Дэн, видя недоверчивое выражение моего лица. – Ты молодая богатая вдова. В твоем распоряжении замок и целое виконтство! Ух, я бы на твоем месте разгулялся! – Дэн, не тревожься: тебе никогда не светит стать молодой богатой вдовой, – ехидно припечатала Нэт.
Стоит терпеть зиму, чтобы ценить весну.
Это так… это так незабываемо, восхитительно, магически волшебно, раздирающе прекрасно, оглушительно и ярко. Установку трясло! Грузовик ходил ходуном, как бык над коровой! Отправляясь в путь, ракета оставляла позади себя огненный красно-синий шлейф. Это было так мило. Так нежно. Невыносимо романтично и немножечко ветрено.
В военном деле жадность не порок, чем больше тащишь, тем дольше живешь.
Такая привилегия: мочить иноземцев, находящихся на их территории, а уж если с оружием, то и подавно.
о французах:
Все, их мать, делают элегантно.
Взять хотя бы этот спорт, где такими гибкими прутиками машут, э-э-э… фехтование. Это надо как-то так придумать, чтобы по кривой траектории человека заколоть. В этом точно есть какое-то издевательство. Нет чтобы взять просто и убить, ну если приспичило. Так нет же. Надо тебя какой-то проволокой несколько раз проткнуть, чтобы насладиться, как ты будешь в агонии биться. А… еще лягушек жрут, и устриц, и улиток. Вроде не голодают, а едят всякую дрянь.
Иногда полезно не знать чужой язык, чтобы не расстраиваться.
Если разобраться, по, сути-то, у человека, кроме жизни, ничего и нет, все остальное это мир, наполненный виртуальными желаниями, пространство, придуманное маркетологами.
Склад – это такое магическое место, что даже если тебе вообще ничего не нужно, все равно хочется хоть что-то зацепить, потому что перед твоими глазами лежит бесконечное множество всего на свете и кажется, что оно вообще никому не нужно. Тебе вроде как тоже, но просто руки тянутся сами.
В Европе практически не знают русский язык, кроме двух слов: «Хорошо» и «На здоровье!». А вот то, что касается второго русского языка, многообразие слов в котором практически сопоставимо с основным и от которого иногда ветер может поменять направление и пригибать мощные деревья, дело обстояло куда лучше. Сначала, малиновые пиджаки, потом торговки с тюками, затем нувориши и туристы привили старушке Европе знание матерных слов.
Француз посмотрел туда, где были русские. Он не сомневался, что в большинстве своем, за исключением Достоевского и Толстого, русские кровожадные звери, но то, что они больные ублюдки, оказалось для майора сюрпризом.
– У великих держав не может быть постоянных союзников. У них могут быть лишь постоянные интересы.
Продолжение атаки флаерами я категорически запретил, поскольку полагал, что польза от угрозы их применения гораздо более существенная, нежели само их применение.
Я даже задремал, доктор. – Лучшая похвала для проведшего процедуры эскулапа… – Врач что-то напряженно разглядывал на мониторе
Думаю, ни у кого не возникает сомнений в том, что дипломатия, подкрепленная военными успехами, – это успешная дипломатия?
– А эта его мягкая «г» в речи… – Лена поморщилась. – Мягкое «гэ» предпочтительнее жидкого, – блеснул остроумием Новохатский.
– Эфор, я попрошу вас быть сдержаннее. – Можно, разумеется, было бы обиду разыграть, возмущение, в ответную поорать… На фиг. Буду спокоен, как Будда, и невозмутим, как Сфинкс. Такое поведение обычно орущих людей успокаивает. Ну, или распаляет еще больше, до полной невменяемости – как повезет.
Вы можете представить себе нечто среднее между глазами удивленного рака и бешеного быка?
... ухватился за голову. – Уй-йооо… Последствия вчерашнего попоища давали о себе знать. – Ты как, братуха? – озабоченно спросил Женя. – Душа просит покоя, сердце просит любви, тело просит разврата. Никому ничего не даю, все трое сидят злые, – пробормотал я. – Тебе, может, стоит опохмелиться? – Не. Работать надо. И вообще, от всех болезней есть аж целых два лекарства. «Пройдет» и «Заживет».
Мы с тобой даже не друзья. – Вот как? – хохотнул Скуриди и поглядел на меня с хитрым прищуром. – А вдруг подружимся? – Вполне возможно, – невозмутимо ответил я. – А чтобы не потерять друга, надо сделать так, чтобы у него не было ни единого шанса ударить тебя ножом в спину. – Н-да. Тяжело тебе жить с такими-то убеждениями, наверное.