Поиски счастья – равно как желание удовлетворять любопытство или быть любимым – лежат в основе той самой щемящей грусти, которая движет людьми многие века.
Очень тяжело мужчине терять значение.
окунитесь в жизнь: всё повнимательней рассмотрите, всего, чего только душа захочет, попробуйте, ко всему прислушайтесь и всё понюхайте.
Можно быть или более счастливым, например, по сравнению с тем, что было раньше, или менее счастливым по сравнению с тем, что, возможно, когда-нибудь будет. Ощущение счастья никогда не бывает абсолютным, оторванным от конкретного времени или обстоятельств.
«Красота – в глазах смотрящего», – утверждают философы, и с этим утверждением охотно соглашается менее красивая часть общества.
Вы говорите Лиссабон? – спрашивает она. – Вы туда собрались? Тогда вам надо будет… тогда вам… понимаете, Лиссабон – это как женщина. Призрачная, волшебная, неповторимая, очаровательная, ностальгическая, прекрасная. Идущие на свидание с ней не ошибаются. Женщины бывают разные, но эта из тех, по которым больше всего скучаешь. Вот вы, к примеру, тосковали когда-нибудь до боли? Чтобы все у вас болело чуть ли не в физическом смысле? Нет, я имею в виду не по женщине, а по городу, по месту, которое напоминало женщину? Столица Португалии не примитивна, не броска и не однозначна. Она вся прикрыта тысячами недомолвок, пронизана множеством тайн, незаданных вопросов, на которые всё равно нет ответа. Иногда она какая-то сонная, смурная, а в другой раз, наоборот – задорная, бодрая. Она искушает каждого, кто способен чувствовать, сдирает с него кожу, расчесывает раны, чтобы тут же их зализать. Она полнокровная, в ней пульсирует жизнь…
Вы хоть знаете, как надо знакомиться с Лиссабоном? Здесь тот самый случай, когда путеводитель лучше всего забыть на столике за утренним кофе, взять карту и ни свет ни заря выйти в город и постепенно, шаг за шагом, обойдя все семь холмовспуститься к океану. По дороге непременно затеряться в лабиринте улочек, переулков, заглянуть во дворики и посмотреть высоко вверх, чтобы под сводом небес увидеть не какую-то там поэтическую лазурь, а самую настоящую жизнь – сохнущее на солнце белье. Лучше всего это делать, когда закрытые ставни возвещают городу и миру, что пришло время сиесты. И вот когда вы взглянете вверх, вы заметите переплетение кабелей и проводов, проложенных прямо по фасадам домов, напоминающее нам о бренности жизни, о том, что и сюда проникла цивилизация. Это ощущение мимолетности очень близко нам, славянам. Вы ведь, судя по фамилии, польских корней? Ну вот и почувствуете себя как на своей исторической родине, как дома. Признаюсь, что именно Лиссабон стал моим вдохновением. Если спросите, почему, я отвечу: именно этой своей хаотичностью. Во Франкфурте-на-Майне всё как по линейке, и это напрягает, а хаос Лиссабона вносит в душу умиротворение, успокаивает, заставляет поверить, что навязанный людям порядок на самом деле состояние временное… Высотные дома в Лиссабоне? Боже упаси. Есть несколько, эдакая отметина эпохи, но торчат болезненными наростами на теле города. Выглядят как неудачный футуристический эксперимент какого-то архитектора-маньяка. Лиссабон, он как будто восстал из сна человека впечатлительного, ищущего, легкого на подъем, влюбленного в искусство и ностальгическую музыку фадо. Вы когда-нибудь слышали фадо? Нет? Тогда представьте, что вы в слезах по колено; я однажды видела такой плакат на дверях одного кафе, очень меня растрогал. Потому что Лиссабон трогательный. Если вы влюблены, то обязательно поезжайте в Лиссабон, а если нет – то тем более поезжайте. В любом случае поезжайте – не пожалеете.
В наше время самой важной стала не первая любовь, а последняя…
Я не знаю, существует ли предел страданий, приходящихся на долю одного человека. Говорят, нам отпущено столько, сколько мы в состоянии вынести...
Несколько лет назад в Великобритании и многих других странах животных мучили и убивали для развлечения публики. За это время успели понять, что участие в жестоких зрелищах притупляет чувствительность людей ко всем видам кровопролития. Поэтому такого рода «забавы» представляют собой потенциальный источник опасности для нашего сложного и перенаселенного общества, где территориальные и иерархические ограничения могут достичь почти нетерпимых пределов, подчас находя выход в непомерной агрессивности и жестокости.
Сексуальное поведение нашего вида включает три характерные фазы:образование пар;действия,предшествующие соитию;собственно соитие. Обычно,но не всегда,эти действия происходят именно в таком порядке.
...Сексуальная активность вида,к которому мы принадлежим,гораздо интенсивнее,чем у любых других приматов.
Любопытно отметить,что выделяющийся на нашем лице мясистый нос-это еще одна уникальная и необъяснимая деталь,назначение которой непонятно анатомам.
Существует сто девяносто три вида мелких и крупных обезьян. Сто девяносто два из них имеют волосяной покров. Исключение составляет голая обезьяна, именующая себя Homo sapiens (Человек разумный). Этот своеобразный и весьма процветающий вид тратит уйму времени на изучение мотивов своего поведения и столько же на то, чтобы упорно пренебрегать основными из них. Он гордится тем, что наделен мозгом, который больше, чем у других приматов, но пытается скрыть тот факт, что у него также самый большой пенис, напрасно приписывая эту честь могучей горилле. Человек – чрезвычайно сильная, голосистая, предприимчивая и в высшей степени стадная обезьяна. Самое время изучить характер ее поведения.
Счастливо то общество, в котором наблюдается постепенное обретение идеального равновесия между подражанием и любопытством, между рабским, механическим копированием и передовым, рациональным экспериментированием.
У нас,как у представителей приматов,наиболее развитые,по сравнению с другими видами,лицевые мускулы. Более того,у нас из всех живущих на земле существ самая сложная и выразительная мимика.
Подобно тому,как смех возник из плача,а улыбка-из смеха,так и недружелюбное выражение лица...создается из выражения дружелюбия.
Такие же культуры, которые найдут равновесие между двумя крайностями, будут преуспевать. В настоящее время повсюду в мире мы можем наблюдать и слишком закоснелые, и слишком сумбурные культуры. Малые отсталые сообщества, полностью находящиеся под тяжким бременем запретов и древних обычаев, являются примерами первого типа. Те же самые сообщества, подвергшиеся преобразованию и «подпитке» со стороны более развитых культур, быстро переходят в разряд вторых. Излишняя доза социальной новизны и исследовательского ража ослабляет стабилизирующие силы, кроющиеся в опыте предков, и заметно изменяет баланс. В результате возникает культурная неразбериха и распад. Счастливо то общество, в котором наблюдается постепенное обретение идеального равновесия между подражанием и любопытством, между рабским, механическим копированием и передовым, рациональным экспериментированием.
Все молодые обезьяны любопытны, но по мере взросления их любознательность ослабевает. У нас же детское любопытство с годами лишь усиливается. Мы никогда не устаем исследовать. Полученные знания нас никогда не удовлетворяют. Каждый вопрос, на который мы находим ответ, приводит к возникновению очередного вопроса. Это стало для нас самым надежным способом выжить.
Если вы привинчиваете к двери табличку со своим именем или вешаете на стену картину, то, переводя ваши действия на собачий или волчий язык, вы попросту задираете ногу и оставляете там свою метку. Неутомимая страсть к коллекционированию особых категорий предметов наблюдается у некоторых индивидов, которые по какой-либо причине испытывают ненормально сильную потребность обозначить таким образом свою домашнюю территорию.
В прошлом наши ближайшие родственники-приматы представляли собой самых опасных соперников, поэтому не случайно, что мы оказались единственными из нашего семейства, кто уцелел. Другими нашими серьезными конкурентами были крупные плотоядные. Они также уничтожались в тех случаях, когда плотность человеческого населения увеличивалась выше определенного уровня. Например, в Европе почти не осталось крупных плотоядных, если не считать огромной кишащей массы голых обезьян.
Если тот или иной вид животного хочет выжить, он просто не может позволить себе, чтобы его сородичи убивали друг друга. Таков «закон джунглей», касающийся территориальных и иерархических претензий. Те виды животных, которые не следовали этому закону, давным-давно вымерли.
При любой социальной встрече, в которой участвует небольшое количество людей, определить, кто является подчиненным, очень легко по тому, как часто он делает вид, что приводит себя в порядок. По-настоящему доминирующий индивид никаких излишних движений не делает.
Политикам и дипломатам также приходится много лгать в поведенческом плане, но, в отличие от актеров и актрис, у них нет «социальной лицензии на ложь».
...
Думаю, что все это ерунда. Наша примитивная животная натура не потерпит этого. Конечно, мы приспособленцы. Конечно, мы умеем приноравливаться к обстоятельствам. Но и для этого существуют жесткие ограничения. Подчеркивая в этой книге наши биологические особенности, я попытался показать характер этих ограничений. Неукоснительно признавая их, руководствуясь ими, мы получим больше возможностей выжить. Это не наивный призыв «Назад, к природе!». Просто мы должны согласовать возможности, предоставляемые нашими умственными способностями, со своими основными поведенческими требованиями. Мы должны тем или иным образом улучшать качество, а не количество. Если мы это сделаем, то сможем развивать технический прогресс самым неожиданным и удивительным образом, не отказываясь от своей эволюционной наследственности. Иначе лежащие под спудом биологические инстинкты будут усиливаться до тех пор, пока плотину не прорвет и все наше хитроумно обустроенное существование не унесет потоком прочь.
Человек-чрезвычайно сильная,голосистая,предприимчивая и в высшей степени стадная обезьяна.