...мальчик прекрасно знает, что одно имя без истории ничего не говорит. Это все равно что волк в зоопарке: всего-навсего зверь, один из многих, если не знаешь историю его жизни.
--Человек? Человек, он коллекционер.
-- Он берет плату даже за рассказы ребенка! -- Тоа Торговец, ты самого себя продал бы, если б нашелся покупатель.
-- Не строй из себя змею, Гепард, я тебя слышу. Изумленный Гепард поднял голову над сухой травой.
-- Странное дело, -- сказала Горилла, -- П"па Биа все никак не усвоит, что у тебя выздоравливают все. -- Молчи, глупый зверь, -- отвечала М"ма Биа, -- это он прикидывается удивленным, чтоб сделать мне приятное.
И тогда мальчик делает странную вещь. Которая успокаивает волка, внушает ему доверие. Мальчик закрывает один глаз. И вот они смотрят друг на друга, глаз в глаз, в безлюдном и притихшем зоопарке, и все время, какое есть, принадлежит им.
Тьфу, -- решил про себя волк, -- было бы на что смотреть, тут и одного глаза более чем достаточно.
Странная штука жизнь... Вот вам говорят про что-то, о чем вы не имели ни малейшего понятия, про что- то такое, что и вообразить невозможно, во что трудно поверить, и вот, едва вам про это сказали, вы сами с этим сталкиваетесь.
– Ты слишком много смеешься, – ворчал Голубой Волк, – это несерьезно. – А ты слишком серьезный, это не смешно.
-Мы больше не используем это имя - холодно продолжала Мэлори. - Поэтому вычеркни его из памяти или это сделаю я
- Я твою сестру не терял, осел! Ты забрал ее и уплыл.
- Просто сядь ко мне на колени, и я прокачу тебя так, что на всю жизнь запомнишь.
Если любовь будет взаимной, ничто не сможет помешать нашему счастью. Оно неизбежно. Кроме того, я всегда могу выбросить супруга за борт отцовского корабля, если он не сделает меня счастливой.
Габриэла намеревалась заставить Дрю Андерсона изменить мнение о ней - если до этого она его не убьет.
-Вы как? - поинтересовался он, по-отечески обнимая ее за плечи. - Сегодня все в порядке. - Нет желания кое-кого пристрелить?
Так что позволит мне объяснить так, что даже ребенок поймет: ты меня не знаешь, никогда не знал и главное - тебе и не хочется со мной знакомиться.
Хорошо устроенный роман прежде всего самоучитель условий существования. Словесное художество в самых тонких своих формах доставляет наивернейшее средство возвратить безвозвратно прошедшее, но оно же безжалостно протирает мнемоническую мембрану памяти, потому что извлеченное «художественным» образом прошлое размывает первоначальный оттиск тем более, чем ярче и свежее был контактный отпечаток, вынутый из барабана с проявителем, словно бы этот образ, так долго хранившийся в памяти, вылинял от прижатия к нему гигроскопической губки при художественной обработке. Здесь мы имеем одно из тех благородных противоречий, которые щекочут, но и оттачивают чувство сверх- постигаемого: наилучший способ сохранить прошлое уничтожает его этим самым способом.
Память — универсальный инструмент художественной деятельности человека, потому что не только воспоминание, но и воображение и даже попытки предвидения суть воспоминательные акты
Если долго перебирать в уме идею о временности всего на свете, то это может привести к тому, что одна стена зеркальной ловушки времени сделается на какое-то время довольно прозрачной, так что какой-нибудь Ц.может на мгновение уловить некий образ, или фигуру, вечности — такую невыразимую и невообразимую для заключенных в книге, столь очевидную для зрителей.Эти мимолетные откровения, от которых слегка развеваются волосы, могут казаться генеральными репетициями перед окончательным metabasis eis alio genos , переходом в совершенно иной план и род бытия. Этот-то переход и разыгрывают неумирающие вымышленные лица перед притихшими зрителями из числа смертных.
С изобретательным, изощренным, искусным упорством Набоков всю жизнь искал форму почти математического выражения, допустившего бы некое взаимное сообщение мира вымышленного и мира нашего, испытывал способы позволить обитателям его фантазий не то чтобы догадаться о существовании нашего мироздания — это невозможно без потери разсудка, — но почувствовать «утончение перегородки», если воспользоваться древним кельтским метафизическим понятием. Можно поэтому сказать, что книги Набокова суть сложные эксперименты, поставленные в надежде открыть, путем чрезвычайной, никогда прежде не удававшейся экстраполяции, последнюю истину не только о здешнем мире, но и о нездешнем.
Набоков сочиняет ради острого удовольствия поставить опыт, в котором испытуемое мировоззрение резко отличалось бы от его собственного, чтобы мир виделся глазами то нимфомана, то мужеложца, то кровосмесивца, которых объединяет самоисключительность, доводящая до исключения всех прочих людей, до жестокости
Все романы Набокова — трагедии в том ограниченном смысле, что смерть, как их сказуемое, витает в них во всех временах, от давно прошедшего до будущего — в прошедшем повествовательном, разумеется.
Можно, однако, сказать с уверенностью, основанной на обозрении его [Набокова] писаний in toto , что в мире его искусства пространство, время и вещество не то чтобы определялись (ибо определения полагают предел), и не то чтобы понимались (ибо эти понятия превосходят понимание) как, соответственно, безконечность, вечность и беземертие, но даны нам как таковые, и вот этим-то трем данным, их согласному и соразмерному союзу Набоков посвятил свое искусство.
Настоящую книгу нельзя прочитать, говорил Набоков своим корнельским студентам, но только перечитывать. Это значит, что чтение серьезного романа — нового и сложного литературного рода — должно быть вместе поступательно и реверсивно, и именно это попятное движение, приводящее читателя в конце концов к началу книги и нудящее читать сызнова, и создает замкнутые композиционные кривые разной формы в разных романах, — те самые эллипсоидные композиции, которыми знаменит Набоков среди знатоков этого рода высшей механики.
В любой точке романа его перечитыватель уже знает, что должно случиться дальше, и оттого может разорвать или даже повернуть вспять обманчивую цепную реакцию причин и следствий, в которую безповоротно закован Цинциннат. Вместо этого опытный читатель может заняться изследованием этиологии высшего порядка, того порядка, в котором обычные с виду предметы и события оказываются метинами, привлекающими внимание к той или другой подробности основного чертежа книги, а значит, и к ее конструктору, присутствие которого в хорошо устроенном мире этой книги незримо, но непременно сказывается везде и во всем.
Наблюдательный перечитыватель находит то, что изобретательный автор искусно спрятал. Но Цинциннат, его творенье, обнаружить этого не может, да и не должен.