НЕЗНАКОМКА В АВТОБУСЕДевушка с рыжей косой ниже пояса -
Огненной лавой, катящейся с плеч,-
Мысли в смятеньи, чувства в расстройстве,
Где уж тут каплю рассудка сберечь?
Белая кожа каррарского мрамора, -
Целая песня, по крайности - стих...
Брови вразлет восхитительно траурны -
Черного бархата тающий штрих.
Мысли о прошлом, мгновенно сметенные,
Мысли о будущем стерты с доски,
Только глаза так волшебно-зеленые,
Память надежды, весны и тоски...
Движется к выходу - близко ль до дома ей?
Время-то к ночи... Пойти, проводить...
Вышла и сразу, увидев знакомого,
Хрипло ругнулась, спросив прикурить.
Как развернуло меня - "на попятную"! -
Медленно, медленно стынет душа:
Чуть не влюбился... И дело понятное...
Стерва, конечно... Но как хороша!
Рыцарь Роланд, не труби в свой рог.
Карл не придет, он забывчив в славе...
Горечь баллады хрипит меж строк
В односторонней игре без правил.
Им это можно, а нам нельзя.
Белое-черное поле клетками.
В чьем-то сраженье твои друзья
Падают сломанными марионетками.
Золото лат уплатило дань,
Каждому телу продлив дыхание.
Смерти костлявой сухая длань
Так не хотела просить подаяния...
Много спокойней - прийти и взять
Этих парней из породы львиной...
Как же теперь королевская рать
Без самых верных своих паладинов?
Музыка в Лету, а кровь в песок...
Совестью жертвовать даже в моде.
Плавно и камерно, наискосок,
Меч палача над луною восходит.
Бурые камни над головой...
Господи, как же сегодня звездно...
Бог им судья, а о нас с тобой
Многие вспомнят, но будет поздно.
Брызнуло красным в лицо планет.
Как это вечно и как знакомо...
Радуйтесь! Рыцарей больше нет!
Мир и спокойствие вашему дому...
Наш долгий разговор в пустой ночи,
И стрелки на часах безмолвно встали...
Я предпочел бы, видимо, мечи
С глухим акцентом харалужной стали.
Я предпочел бы, видимо, коня,
Вдали огни растоптанного стана
И жаркий бой посреди бела дня
С ближайшим толстомордым басурманом.
Я предпочел бы рану в пол-лица,
Не дрогнув от звериного оскала,
Сражаться и бороться до конца,
И победить, и бросить меч устало.
Потом подъехать к твоему крыльцу,
С седла сползая от потери крови,
Чтоб у тебя - да слезы по лицу
И удивленно-жалостные брови!
Когда иного просто нет пути
И нету силы даже улыбаться,
Успеть сказать: "Боярышня, прости!"
Простишь ведь... А куда тебе деваться..
Наши ссоры переходят в вечность,
Сны и мысли, видимо, не те...
Уходя, зажги на память свечку -
Я боюсь остаться в темноте.
В синем небе тает невесомо
Твой искристый смех и теплый взгляд...
Уходя, возьми ключи от дома -
Этот дом ни в чем не виноват.
Если даже ни во что не веришь,
Ничего не хочешь и не ждешь -
Уходя, оставь открытой дверь лишь,
Как надежду в то, что ты придешь.
Уходить занятье не простое...
Ах, мой драгоценный человек! -
Уходя, возьми меня с собою:
Сменим вместе город, время, век...
Хотите, я побуду Вашим псом,
Лохматым, романтичным сенбернаром?
Хотите, я пребуду Вашим сном,
Лирическим или сплошным кошмаром?
А может быть, мне сковырнуть звезду?
Оправить в серебро и в алых лентах,
Приплюсовав шалфей и резеду,
Вам поднести коленопреклоненно…
Настало время выдачи слонов
И превращений черепашек в принцев!
В любой любви — гармония без слов,
Обычно не обязанность, а принцип,
Принципиально — буду Вашим я.
Не слишком важно — где, когда, насколько?
Закружит нас волшебная струя
В прыгучем танце под названьем — полька,
Хотите, мы исправим весь сюжет?
И повесть станет праздничным романом,
Где Ваш полуодетый силуэт
Интимно тает в мареве туманном.
Душа скользит с нелепой крутизны,
Я ухожу, глуша огонь желанья,
И на ладони Вашей холм Луны
Изысканно целую на прощанье…
Мне твердят: "Ты устал, ты блажишь - Закружили семья и работа..." Но мне надо, мне надо в Париж! Очень надо... И очень охота...
Ах, как хочется снова со всеми на "ты", Ах, как хочется нежности и доброты
А затем прощалось лето С полустанком. Снявши шапку, Сто слепящих фотографий Ночью снял на память гром.
Листьям в августе, с астмой в каждом атоме, Снится тишь и темь.
Тот год! Как часто у окна Нашептывал мне, старый: "Выкинься". А этот, новый, всё прогнал Рождественскою сказкой Диккенса. Вот шепчет мне: "Забудь, встряхнись!" И с солнцем в градуснике тянетя Точь-в-точь как тот дарил стрихнин И падал в пузырек с цианистым.
Тени вечера волоса тоньше
Мы всё, как свет, отбрасываем внутрь из бытия, когда мы познаём. Рильке, По одной подруге реквием
Я больше всех удач и бед За то тебя любил, Что пожелтелый белый свет С тобой - белей белил.
Был утренник. Сводило челюсти, И шелест листьев был как бред. Синее оперенья селезня Сверкал за Камою рассвет. И утро шло кровавой банею, Как нефть разлившейся зари, Гасить рожки в кают-компании И городские фонари.
Отчаянные холода Задерживают таянье. Весна позднее, чем всегда, Но и зато нечаянней.
Поцелуй был как лето. Он медлил и медлил, Лишь потом разражалась гроза.
Так пошлость свертывает в творог Седые сливки бытия.
И, возвратившись в одиночестве к себе, в тот час, когда советы Мудрости не заглушаются больше гудением уличных толп, он сказал себе: «Я посетил сегодня, в своих грезах, три разных места, и повсюду находил одинаковое удовольствие. Так зачем же принуждать мое тело к перемещениям, если душа моя способна путешествовать с такою легкостью? И к чему воплощать в жизнь свои замыслы, если они уже сами по себе доставляют столько наслаждения?»
Всякий урок прекрасного - поединок, где художник испускает вопль ужаса перед тем, как упасть побежденным.
«Есть натуры чисто созерцательные и совершенно неспособные к действию, которые, однако, под влиянием какого-то таинственного и неведомого побуждения иногда совершают поступки с такой стремительностью, на которую они сами не сочли бы себя способными»; такие души, «неспособные на самые простые и на самые необходимые действия, обретают в иные мгновения избыток смелости для совершения самых нелепых, нередко даже самых опасных поступков.»
Под нависшим серым небом, посреди широкой пыльной равнины, где не было ни дорог, ни травы, ни даже единого ростка крапивы или чертополоха, — я повстречал множество людей, которые шли согнувшись.
Каждый из них нес на спине громадную Химеру, тяжелую, словно мешок муки или угля, словно снаряжение римского пехотинца.
Но чудовищная тварь вовсе не была неподвижным грузом; напротив, она охватывала и сковывала человека своими упругими и сильными мускулами; она вцеплялась мощными когтями в грудь своего носильщика; и ее фантастическая голова вздымалась над его лбом, подобно тем ужасным шлемам, которыми воины в древности стремились повергнуть в страх своих противников.
Я заговорил с одним из этих людей и спросил, куда они все направляются. Он отвечал, что об этом ничего не известно ни ему, ни другим; но очевидно, что они движутся к какой-то цели, ибо неодолимая потребность все время побуждает их идти вперед.
Любопытная вещь: никто из этих путников, казалось, и не помышлял взбунтоваться против свирепого чудовища, уцепившегося за его шею и словно приросшего к спине; можно было подумать, что каждый считает своего монстра неотъемлемой частью самого себя. Их лица, усталые и серьезные, не свидетельствовали об отчаянии; под тоскливым куполом неба, погружая ноги в пыль земли, столь же пустынной, как это небо, они брели с покорностью тех, кто осужден надеяться вечно.
Шествие проследовало мимо меня и скрылось в дымке горизонта, там, где земная поверхность, закругляясь, ускользает от любопытного человеческого взгляда.
Несколько мгновений я пытался разгадать суть этой мистерии; но вскоре непреодолимое Равнодушие навалилось на меня, и им я был придавлен сильнее, чем те, кто сгибался под тяжестью губительных Химер.
Однажды утром я поднялся — хмурый, печальный, уставший от праздности — и что-то, казалось, подталкивало меня совершить великое деяние, подвиг; я открыл окно… увы!
Тот, кто смотрит с улицы в открытое окно, увидит гораздо меньше, чем тот, кто смотрит в окно закрытое. Нет зрелища более глубокого, более таинственного, более благоприятствующего фантазии, более сумрачного и более завораживающего, чем окно, освещенное изнутри свечою. То, что можно увидеть при солнечном свете, всегда менее интересно, чем то, что происходит по другую сторону оконного стекла. Там, в темной или освещенной глубине, живет жизнь, мечтает жизнь, страдает жизнь.
Там, под самыми гребнями крыш, я часто вижу в окне женщину средних лет, уже в морщинах, бедно одетую, все время склоненную над чем-то и никогда не выходящую из дома. По ее лицу, по ее одежде, по ее движениям, по каким-то мелочам я воссоздал историю этой женщины, точнее, легенду, и когда я порою рассказываю ее сам себе, на глазах у меня выступают слезы.
Если бы в том окне я увидел бедного старика, то с такой же легкостью смог бы рассказать его историю.
И я ложусь спать, гордый мыслью о том, что жил и страдал в других.
Возможно, вы спросите меня: «А уверен ли ты, что твоя легенда правдива?» Но что мне за дело до того, какой может оказаться действительность вне меня, если она помогла мне жить и чувствовать, что я существую и кто я есть?
I. Чужеземец– Что любишь ты больше всего на свете, чужеземец, скажи, – отца, мать, сестру, брата?
– У меня нет ни отца, ни матери, ни сестры, ни брата.
– Друзей?
– Вы произнесли слово, смысл которого до сего дня остается мне неизвестным.
– Родину?
– Я не знаю, на какой широте она расположена.
– А красоту?
– Я полюбил бы ее охотно, – божественную и бессмертную.
– Может быть, золото?
– Я ненавижу его, как вы ненавидите Бога.
– Что же любишь ты, странный чужеземец?
– Я люблю облака… облака, что плывут там, в вышине...дивные облака!
Она крайне дурна собой. И тем не менее она восхитительна!