Молодым людям свойственно полагать, что они - если не знают, то чувствуют больше всех...обычно мираж этот рассеивается, лишь когда главные ошибки бывают уже совершены.
Никто не успел ему внушить, что резвость мысли, хоть и подтвержденная мнением века, но не оправданная собственными достижениями, и есть высокомерие полузнайки.
Можно не читать торопливых, недобросовестных книг, не посещать дурных спектаклей и выставки посредственных картин, но люди не могут ходить с закрытыми глазами по городам, застроенным плохими зданиями.
Домашние шутили, что со временем Варя обзаведется семьей в тридцать восемь человек, причем все будут обшиты, обмыты и накормлены; более умеренные представления о семейном благополучии как-то не вязались ни с расточительной щедростью её сердца, ни с самим обликом ее. Варя была крупновата, а большое, сильное тело требовало и соответственной нагрузки.
...небо было безветренное, безжалостной красоты и какого-то кроткого цвета, только нижний край его... пылал и плавился, как цыганский платок у костра.
Когда жизнь догорает дотла, то в пепле остается одна последняя золотинка. Она бежит, гаснет, и потом наступает холод... Вот в ней-то, в той последней искре, и заключен весь опыт пройденного пути.
Люди требуют от судьбы счастья, успеха, богатства, а самые богатые из людей не те, кто получал много, а те, кто как раз щедрей всех других раздавал себя людям.
Старики же подревней доныне хвастаются, будто в бывалошнее время по высокому берегу — не то на полтораста километров, не то на четыреста, но уж никак не меньше восьмидесяти, — маленько не доходя до двинских болот, простиралась отборная корабельная сосна. Да и теперь ещё в грозу как поразойдутся, как заскрипят с ветром в обнимку енежские-то боры, как дохнут раскаленным июльским маревом, так даже подушки ночи три подряд пахнут горячим настоем земляники и хвои... Вот как у нас на Енге!
То был особый вид чиновничьей слепоты, и для излечения ее Сапегин применил одно испытанное на Руси средство - протирание глаз кредитными билетами...
Последующим поколениям всегда стеснительна одежда предков: обычно они её, э...перешивают!
...любовь к родине, чем и пишется национальная история, немыслима без бережного обхождения с дарами природы, предоставленными в распоряжение не одного, а тысячи счастливых и разумных поколений.
Русского понимать надоть, его похвалить надоть под руку, он тогда вдвое себя обнаруживает...
Человеческая глупость безгранична,почти никто не хочет задумываться,что если человек родился,он уже покойник.
Рубен, я много раз объяснял тебе, что извиняться нет смысла. Если ты что–то сказал или сделал, то в тот момент у тебя были на это причины. Жалеть о том, что ты сделал, когда у тебя появились дополнительные данные бессмысленно.
– Чего бы ты хотел? – спрашиваю я Мишу. – Сдохнуть. – Я серьезно. – Сдохнуть быстро и безболезненно. – А если чуть менее серьезно? – не сдаюсь я. – Если чуть менее серьезно, включи музыку.
Грань между человеком и собакой так тонка. Собака может оказаться человеком, человек - собакой. Каждый может легко ошибиться.
– Я купил чайник, – говорит Миша. – Зачем? – Это сложный философский вопрос. Ты, Рубен, никогда не сможешь ответить на него самостоятельно. Зачем люди покупают чайники? Не знаю. Почитай Шекспира.
Русский борщ. Нет ничего проще и ничего сложнее борща. С одной стороны - еда как еда, ничего особенного, с другой - таинственное мистическое блюдо национальной кухни. Что такое борщ, понять сложно, если не жил в России, - почти невозможно, немыслимо.
Назвать борщ капустным супом может только иностранец, Россию не любящий и не понимающий. Назвать борщ супом из капусты - все равно, что обозвать паэлью рисовой кашей, а тортилью - картофельной запеканкой.
Рубен. Они играли? Миша. Нет. Она отказалась играть. Рубен. Но она не выиграла. Миша. Она не проиграла, это главное.
Я – счастливый человек. Мне повезло. Я живу в Новочеркасском доме для престарелых и инвалидов. Когда я был маленьким, мне не повезло очень сильно. Церебральный паралич помешал мне стать таким же, как все. Мои ноги совсем не шевелятся. И все же мне повезло. Руками я могу делать почти все. Я могу перелистывать книги, подносить ложку ко рту. Умение подносить ложку ко рту ценится в моем мире гораздо больше, чем способность читать. Если говорить совсем искренне, умение читать мне совсем ни к чему. Я знаю, что Земля круглая, о чем писали Ньютон и Шекспир, но все это также никчемный груз лишних сведений. Счастлив я не поэтому. Я счастлив потому, что могу самостоятельно снять штаны и крутить колеса моей коляски.
Требовать от дурака точности мысли – жестоко.
– Нет. Я даже не жалею о том, что большую часть жизни мне приходится разговаривать с идиотом. – Почему? – Потому что этого идиота я сам же и выбрал себе в собеседники. Жалеть нужно о том, что сделал неправильно ты сам.
Если копнуть совсем глубоко, глубже, чем сможем понять мы с тобой, то все люди на свете добрые. Там, внутри, все добрые: и ты, и я, и нянечки, и врачи, и психохроники. Но нам от этого никакого проку нет.
В интернатовском супе никогда не бывает картошки. Я не совсем прав, конечно, – картошка в супе есть, только ее мало, и она вся остается на дне кухонного котла. За три года мы с Мишей видели картошку в супе два раза и оба раза смеялись.
Я читаю наизусть монолог Гамлета... – Гамлет объясняет, что люди не кончают с собой, потому что боятся неизвестности. – Тоже глупость. Простейший выбор. Если человеку очень плохо, он вешается, если не очень, читает монологи и действует на нервы окружающим. Плохая книга.