Горький в свое время упрекал Льва Толстого: "Лев Николаевич, как же так? Вчера вы говорили одно, а сегодня совсем другое..., а Толстой ему отвечал: "Я что вам, чижик что ли - каждый день одно и то же петь?"
Каждое время диктует свои мерки, свои эстетические и социальные требования. В театре бывает порою, что может пригодиться одна какая-то сторона твоей индивидуальности, и она активно эксплуатируется, нередко в ущерб другим. Как часто нас используют режиссёры лишь наполовину, на четвёртую часть того, что мы можем.
Нередко книги об искусстве грешат, на мой взгляд двумя недостатками. Одни слишком академичны, и ты никак не можешь пробраться сквозь теоретические дебри. Такую книгу сразу откладываешь в сторону. Другие написаны изящным слогом, в них много красивых, изысканных фраз, но за этим нет главного содержания, и с ней тоже расстаёшься без особого сожаления.
Жизнь и творчество неотделимы.
Около полуночи в квартиру позвонили. Компания засиделась, слушая "Любовный напиток" любимого профессором Доницетти и стараясь не думать о том, что Найтли назвал неизбежным риском.
Из гостиной выглянула Люси, оглядела незваных гостей с плечами, как складные дорожные сундуки, и спряталась обратно.
— Эй, старый, — сказал один из двоих, тот, что был пошире, — тебе велено передать, чтобы ты прекратил свои глупости!
И он не без удовольствия повалил старое трюмо ногой.
— Как ты думаешь, Герцог, — спросил Д.Э. Саммерс и щелкнул затвором своего "кольта", — остались еще на свете порядочные люди?
— Конечно, остались, Ланс, — М.Р. щелкнул затвором вслед за компаньоном. — Вон, на профессора посмотри.
— Безобразие! — вскричал Найтли и щелкнул затвором своего "дерринджера". — Я уже немолодой человек! Живу только тем, что приносят мне мои скромные научные познания! Но даже ничтожность моих доходов не принудит меня к таким постыдным и грязным методам, как у этого старого неудачника! Передайте ему: "Мне жаль вас, Алоизиус!"
С этими словами профессор одернул манжеты.
— Я закончил, можете убираться вон.
— Ты что, старый? — поразился тот, что был поуже. — Совсем плохой стал?
В следующие несколько минут прихожая профессора Найтли изрядно пострадала. Большая часть предметов была продырявлена, мебель находилась в большом беспорядке, кубок Оксфордского университета, полученный за победу в соревнованиях по гребле сиротливо перекатывался по полу, дорогая и красивая ваза разлетелась по комнате дождем осколков.
— Запомните, молодые люди, — профессор ногой захлопнул ящик лежащего на боку комода, — у меня широкие связи. Я вас попрошу передать Алоизиусу и это тоже.
— Ну, и у нас, — небрежно добавил Д.Э., запихивая в кубок мокрые цветы взамен разбитой вазы, — связи найдутся. Да, Герцог?
— Точно, — М.Р. прислонил в угол сломанную вешалку. — Не люблю, когда портят мебель.
Найтли высунулся на лестницу.
— Эй, вы! — крикнул он вслед визитерам, покидающим дом быстрыми прогулочным шагом. — Я совсем забыл! Передайте Алоизиусу, чтобы больше не беспокоился! Передайте: он купил мою формулу!
Захлопнув дверь и накинув на нее цепочку, профессор повернулся к компаньонам.
— Мой коллега, — сказал он.
Надо сказать, что стол и не такое видывал. На поверхности его была когда-то изображена карта мира. За годы работы на ней появились новые острова, материки, затем всю поверхность планеты покрыл коричневый туман, а в Атлантическом океане появились черные впадины.
Я зажигаю кроткий свет лампады, я осе-
няюсь знаменьем креста, в мольбе склоняюсь к
плитам коллонады перед распятьем сладкого Христа.
И каждый раз ко мне подходит кто-то: я
близкий шопот в памяти таю.
Но, сок допив молитвенного сота, я никого
вблизи не застаю.
Кто мой союзник, верно, не узнаю,– зачем
молиться любит он со мной. Но в сердце радость
тайно ощущаю, соприкасаясь с тайною страной.
Дни бегут точно легкие серны, невозврат- ной проточной воды. Как на лошадь не вскочишь на серну, не оденешь на серну узды.
Да, я хотел бы мирно удалиться туда, где
жизнь не смеет дух настичь!..
Но как от тела мне освободиться, какой
поднять на тело верный бич?
Ах, тело крепкое, тебя ломать мне жал-
ко: тебя из кости выточил резец, в воде ты
плещешься, как резвая русалка; ты будешь
муж и ласковый отец. Но подымаешь голову
ты гордо, а гордым став, становишься слепым;
твой шаг звучит, звучит, упругий, твердо, но
не тверда сама земля под ним...
Я прочитал, что нет почти спасенья, мас-
тящим тело – вечности звено, что обороть
грехи и искушенья таким при жизни этой
не дано.
Ты знаешь, ночь, я иногда мечтаю:
взять только палку – ветку из плетня и все
идти, следа не оставляя и не считая тающего
дня. Так проходить поля, деревни, реки; глядеть,
как пашут, плачут и живут; и где-нибудь в
тиши немой просеки найти случайный вре-
менный приют. Среди берез, совместных с тон-
ким кленом, спать и не знать людских прос-
тых забот; спать и гадать по дальним перез-
вонам, который ближе празднует приход.
Я сделан так, что мне не надо дома, ни
беспокойных радостей земных. В них доля сча-
стья очень невесома, печали тленной слиш-
ком много в них.
Приблизь лицо, Тебе шепну одно последнее наземное желанье: где зреет плод и бьется ветвь в окно, земное кончить там существованье. А до того, как жизнь Тебе отдам, пока придет свершенье огневое, снимать покос и счет вести плодам, и сыпать в пахоть семя золотое.
Не научившись быть вполне земным,
я не умею быть еще жестоким.
Мои слова
оглушены высоким,
неуловимым, тающим, как дым.
На этот кров,
наш тесный шаткий дом
не ринутся слова мои обвалом:
хотят светить прозрачнящим огнем,
возвышенным
в униженном и малом.
Горевшее то тускло,
то светло,
косноязычное от сновидений
тело,
ты никогда справляться не умело
с тем, что в тебе клубилось и росло.
О утешений ритмы! Узы уз слов гармонических, свободных слов... Пусть гневы мы будим в критике, враге стихов. Нет, проза – пошлый комментарий снов.
А зрелость все равно –скитанья – бездомный мир, внемирный дом...
За десять лет до того Гомолицкий написал Михаилу Рекало: «Я умел только работать. И жизнь прошла рядом».
Был дождь и сумерки, когда они при- шли: калеки, нищие всю площадь запруди- ли; больные в язвах трупы принесли и ста- ли у дверей, и у дверей завыли. Искали, гнойными глазами от труда, обещанной подачки и привета. А он – поэт – не знал теперь, куда ему бежать от страшного ответа.
Ложь есть величайшее достижение цивилизации, она совершенствуется из года в год и будет совершенствоваться всегда, постоянно, пока не уничтожит человечество, как ржавчина уничтожает железо.
Смерть — последняя неприятность, которую человек доставляет своим друзьям.
Ах, как же легко зверя в человеке разбудить, ежели б знали то народов правители. Как легко, как незаметно чаша ядом переполняется. Война убийство разрешает, война всю, всю Нагорную проповедь перечеркивает: вот о чем думать надо, прежде чем «пли!» командовать. Куда потом человек пойдет, когда руки его кровью обагрены? Какой дорогой, с каким сердцем, с какой отравой в душе своей? И ведь не просто пойдет, а и других заражать примется, хвастаясь, как он людей убивал и как кресты ему за то давали.
Пока женщина будет готова на жертву, пока она во имя семьи готова будет отдать самою себя, ничего не случится с этим миром. Решительно ничего: мир в надежных руках. В женских. В нежных женских ручках, Александра Андреевна.
Коли ученье ложью прикрывается, то лживо оно само.
В России, Олексин, все прощают — и длинные руки, и длинные уши. Только длинного языка не прощают, запомните на всякий случай.
— Помилуйте, Лев Николаевич, он ведь мальчишка еще, без средств, без жизненного опыта.
— Какого жизненного опыта? — Толстой недовольно сдвинул брови. — Вашего? Екатерины Павловны? Или, может быть, моего?
— Личного опыта. Житейского, естественно.
— Так личный опыт лично и приобретается, дорогой Василий Иванович. А мы все норовим свой собственный житейский багаж, свои баулы да саквояжи юности в дорогу навязать. И очень обижаемся, когда она от них отказывается. А ей наше с вами не нужно, она своего ищет.
Некоторые генералы умеют побеждать, а некоторые — воевать.
История — это манеж, в котором скачут по кругу все те же лошади. Меняются лишь жокеи: старея, они уходят на покой, и новое поколение с энтузиазмом начинает брать те же барьеры.