Ты был таким надежным. Она всегда могла на тебя положиться. Заговори она — ты бы ее выслушал. Ну ладно, да, Люк был более ярким, и язык у него был подвешен лучше, чем у тебя. Но это не всегда хорошо. Люк был звездой, но людям, по большей части, не слишком нравится играть роль второго плана в своей собственной жизни. С тобой было по-другому. Ты-то всегда беспокоился больше о других, чем о себе.
Люк, Гретчен, он сам. И Элли Дикон, с ее длинными черными волосами. Как же они дружили. Тесно, как бывает только в те годы, когда веришь, что друзья даны тебе судьбой и ничто никогда вас не разлучит.
Работая в терапевтическом отделении больницы, я ни разу не слышал, чтобы пациент, находясь при смерти, сожалел о том, что мало работал и так и не выполнил всего списка дел.
"Дело газетчика - успокаивать страждущих и не давать покоя благоденствующим".
"Стереотипные мысли заставляют нас делать стереотипный выбор".
... когда ты застываешь в плену шаблонных мыслей и испытываешь те же самые чувства, ибо не изучаешь и не делаешь ничего нового, твой мозг возбуждает свои нейронные сети в точно такой же последовательности, с той же структурой и с теми же сочетаниями. Они становятся автоматическими программами, которые неосознанно используешь каждый день. У тебя складывается автоматическая нейронная сеть, чтобы разговаривать, бриться, судачить о коллегах и все такое, потому что ты выполнял все эти действия так много раз, что они стали практически бессознательными.
"Неизвестность - это единственное место, где ты можешь созидать: нельзя создать ничего принципиально нового из известного"
Мы можем модифицировать свою генетическую судьбу,- включив гены, которые хотим, и выключив нежелательные гены,-
Нас всех создаёт привычка.
Амелия была очаровательным котёнком с блестящими голубыми глазами и мягкой белой, как первый снег, шёрсткой. К её ошейнику был приколот голубой цветок. Она подбежала к Голди и вручила ей коробочку.
Шум эффективен, когда я хочу тишины.
Я думала, что для Него [для Бога] была важна моя жертва, мои труды и страдания ради Него, а не я сама, такая, какая я есть. Я думала, что Господь ждет от человека этой Голгофы и только так можно "заслужить" Его любовь. Непросто было осознать, что любовь, которую нужно заслужить - это не любовь, это плата наемнику за труд.
Если бы Богу было угодно, чтобы мы были послушными роботами, бездумными зомби, слепо исполняющими любой приказ, Он, наверное, и создал бы нас такими, это ведь гораздо проще, чем создать огромное количество уникальных, способных к размышлению и творчеству людей.
Муравей пополз дальше, к следующей канавке, которая оказалась замкнутым кольцом: «0». Эта фигура была частью «9», но представляла собой ловушку. Жизнь нуждается не только в гладком пути, но и в направлении - нельзя постоянно возвращаться к исходной точке. Это муравей понимал. Впереди были ещё два углубления, но муравей потерял интерес. Он вновь устремился наверх.
- Для эволюции человеческого мозга требуется от двадцати до двухсот тысяч лет, если нас интересуют существенные изменения. Но возраст нашей цивилизации всего пять тысяч лет. Наш мозг - это мозг пещерного человека... Доктор, я приветствую ваши научные изыскания. Может быть, именно в них найдется ответ.
- Благодарю вас. Мы все, по сути, пещерные люди.
Солдат, который согласен воевать только в победоносной войне, не годится в солдаты.
— Опыт всей моей жизни говорит, что люди бывают самые разные. Самые разные, мой мальчик. Идеальные люди, идеальные женщины. Ты просто их не встречал.
— Впервые такое слышу!
— Это потому, что человек, идеальный с твоей точки зрения, необязательно будет идеальным для других.
«Но в том-то и беда молодости, что она не умеет вполне оценить вероломство и злобу стариков.»
Лиза смотрела на себя – тонкую брюнетку, слывшую красавицей интеллектуалкой и превратившуюся в домохозяйку, которой хотелось выть на люстру и у которой не было никакого занятия. Она не понимала, как так получилось. Почему? Неужели это ее жизнь? Неужели это всё? Лиза стала ходить на йогу, чтобы хоть как-то выпростаться из апатии и сонливости. Бросала йогу и вышивала крестиком уродливых котят, которых потом без сожаления выбрасывала. Чтобы как-то заполнить пустые часы, она начала готовить – скупала все новшества: хлебопечки, мультиварки, соковыжималки, специальные ножницы для резки зелени и контейнеры для ее хранения. Смешные устройства, чтобы варить яйца, и формочки, чтобы жарить идеальную яичницу. Пренебрегая скупостью мужа, ездила за мясом к фермерам, за рыбой – в рыболовное хозяйство. Готовила дома суши и роллы. Пекла правильный хлеб из муки грубого помола. Бросив вышивку, записалась на курсы живописи. Лиза убивала собственное время и себя. Ждала, когда можно будет лечь спать. Заводила будильник, чтобы проснуться, хотя не понимала, зачем вообще просыпаться. Зачем вставать в семь тридцать утра? Что изменится, если она встанет в девять? Или в десять? Ничего. Зачем она куда-то ходит? Зачем вообще живет? Ради того, чтобы утром проводить дочь и мужа и снова лечь спать? Чтобы смотреть по телевизору соревнования поваров? Чтобы заставить себя встать, принять душ, съездить за мясом, приготовить его и сесть перед телевизором?
Они жили тремя параллельными прямыми – у Даши своя жизнь, у Ромы своя, только у Лизы своей жизни не было.
Лиза подумала, что у нее совсем не осталось никаких материнских чувств, никакой любви, только раздражение. Впрочем, и с собственной матерью у нее тоже никогда не было близких отношений, внутренней связи. Правильно свекровь считала ее ущербной, больной, ненормальной. Да, она такая, раз никого не любит и, наверное, никогда не любила.
Нет, было еще одно чувство, которое не позволяло избавиться от боли, подпитывало ее, – обида. Дикая, съедающая все обида. Женская, самая сильная. На Рому, который ее унизил так глубоко, что хотелось выть. Лиза, которая всегда легко говорила о своем возрасте, не боялась стареть, перестала смотреть на себя в зеркало. Если бы она ушла от Ромы хотя бы пять-шесть лет назад, то была бы еще хоть кому-то нужна. А сейчас? Никому. Никому не нужны нервные одинокие женщины, которые не будут заглядывать в рот, смотреть восторженными глазами и крутить педали ради того, чтобы попить кофе. А потом выставлять на всеобщее обозрение фотографии с подписями: «Чудесный день с любимым». Лиза отдавала себе отчет, что она не способна даже на флирт. Ей было сорок четыре года. Ни заводить новые отношения, ни строить новую семейную жизнь, ни рожать детей она больше не могла. И не верила в то, что можно встретить свою судьбу в пятьдесят, шестьдесят, семьдесят. Нельзя. Можно встретить сожителя, который не очень сильно раздражает. Можно встретить молодого любовника, который очень быстро начнет раздражать. Но не любовь, не судьбу. Ее судьбой стал Рома.
Лиза поняла, позже. Валентине Даниловне требовались размах, разворот, раздолье. Ей нужна была битва, преодоление – любить, ненавидеть, гореть, презирать. Лиза была для нее врагом, с ней нужно было бороться, отвоевывать сына, внучку. Когда они развелись, когда бывшая невестка сдала все позиции, когда Дашка выросла и могла сама решать – ехать ей к бабушке или не ехать, и, естественно, ехала с радостью, Валентине Даниловне стало неинтересно, скучно. В новой жизни сына она была не нужна, лишняя. Ромка был по уши в своей Лене. А Лизе и Дашке она нужна, еще как. Ведь никого у них нет.
Понимаешь, у него есть вторая жизнь. Первая закончилась и началась вторая – все заново. Жена, дом, ребенок. Так легко у него все получилось. Стер и написал заново. У него все, абсолютно все начнется сначала. Теперь уже точно. Все новое, свежее, как после капитального ремонта. Он все сломал, все содрал, ничего не пожалел... А что у меня? Ничего. Он содрал меня, как обои, и выбросил на помойку. Понимаешь? Меня, мой дом, мою жизнь…
Религию можно найти где угодно.