В одном из фольклорных преданий Иван был избран на царство следующим образом: «по совету одного юродивого» в воротах Кремля поставили пудовую свечу и решили, что при появлении «истинного» царя она сама собою загорится. Некий начальник отправляется в Москву в надежде на трон и обещает своему кучеру Ивану, что если станет царём, то произведет его в «генералы»; в ответ кучер обещает, если сам станет царём, повесить своего хозяина. Надо ли объяснять, что именно при появлении кучера чудесным образом загорелась свеча, и новоявленный царь Иван приказал немедленно казнить «генерала», за что получил от восхищенного народа прозвание Грозный.
Как говаривала блаженная Мария Дивеевская, «хорошо было блажить при Николае, а поблажи-ка при советской власти».
Но на этом развитие легенды не останавливается. В целом ряде рукописей, содержащих житие Онисимы, рассказ продолжен [CXXIII]. После бегства из монастыря Онисима стала настоятельницей общины из четырехсот отшельников-мужчин, живших в пустыне, так называемых «восков» («пасущихся») [CXXIV]. В нарушение всех канонов она носила мужскую одежду.Столь странный образ жизни, как трансвестизм, распространился в Восточной церкви [CXXV] в тот же период, что и юродство, и содержал в себе тот же вызов установленному миропорядку, тот же намёк на ересь [CXXVI]. Он был официально запрещен 13-м каноном Гангрского собора (340-е гг.). Отличие Онисимы от всех остальных агиографических травести (Иларии, Евфросинии, Евгении, Аполлинарии, Антонины, Феодоры, Пелагии, Матроны, Глафиры, Евфимианы, Анастасии, Сусанны, Анны, Мариры [CXXVII]) в том, что их все принимали за мужчин-евнухов, а про неё пустынники знали, что «настоятель по природе не мужчина, а женщина» [CXXVIII]. Онисима являет собою уникальный пример соединения двух антиканонических подвигов: юродства и трансвестизма. Они ведь и по сути близки: с одной стороны, юродивый склонен разрушать границу между мужским и женским (ср. с. 113- 114); с другой стороны, в травестии [28] содержится элемент типично юродской провокации. Матрона, когда её переодевание было разоблачено, говорит: «Целуя братьев, я смотрела на них как на ангелов Божиих… Не к человеческим устам я прикладывалась, но к людям бесстрастным ( άπαθέσιν )» [CXXIX].
Странная дружба-вражда царя (Ивана Грозного) с «похабами» — апогей «похабства» на Руси. В ней сошлись две в каком-то смысле сродные друг другу силы. Если считать юродством максимальное самоуничижение, таящее под собой величайшую гордыню, то нельзя себе представить более характерного носителя этой гремучей смеси, чем Иван Васильевич.
И сам агиограф, и его читатели жили в полицейском государстве, где подслушивание и доносы были делом заурядным, где всякого человека могли арестовать неизвестно за какую вину или освободить неизвестно по чьему ходатайству. Неисповедимость Божьего суда имела в глазах византийца свой коррелят в виде столь же неисповедимого — земного.
Любопытно при этом, что византийский юродивый, несмотря на всю свою экстравагантность, не замечен в политическом активизме. Он не только не обличал властителей, но и проявлял удивительный конформизм. Например, Симеон Эмесский никогда не нападал ни на кого из власть имущих. Мало того, он имел обыкновение громко выкрикивать: «Победу императору и Городу!», пусть даже агиограф и интерпретирует его слова как христианскую метафору.
•вещи которые вы любите носить - ваша база от которой нужно отталкиваться
•хранить штаны, блузки и футболки нужно не в перемешку
•мнущиеся вещи хранить на вешалках
•нарядную вещь можно нейтрализовать белой футболкой/простым верхом
•на полную часть тела надевать однотонные вещи, на худую - узорчатые
•если вещь подошла но дорогая - отнести ее в ателье чтобы сшили похожую и вернуть деньги
•оригинальную одежду можно взять дешевле в комиссионных магазинах
•простую вещь всегда можно усложнить
...будьте авантюристами, смотрите на вещи шире и знайте, что это не только про стиль и одежду, но и про жизнь!
Самая модная фишка сейчас - быть собой, понятным и одновременно непонятным, не бояться транслировать свое Я в мир с помощью одежды.
"Мой стиль я могу охарактеризовать как урбанистический нигилизм - это отрицание всех законов моды и совмещение всех стилей в один".Артем Кривда
ОДНАЖДЫ Я ПОНЯЛА: либо я ухожу с работы, зашиваю себе рот, начинаю худеть и заниматься спортом, либо принимаю себя такой, какая я есть. А это значит, я должна научиться справляться с тем, что у меня есть, и свои крупные по модным меркам формы одевать красиво. Я поэтому тщательно выбираю то, что мне нравится, и стараюсь не идти на компромисс. Формула, которая всегда работает — КЕДЫ, ЧТОБЫ КУДА-ТО ДОБЕЖАТЬ, И СМЕННЫЕ ТУФЛИ, ЧТОБЫ ТАМ КРАСИВО ПОСТОЯТЬ. Плюс платье.
С классикой сейчас принято обращаться максимально небрежно.
Поступайте, как вы считаете нужным, живите так, как вы хотите, - я вам гарантирую, что все те люди, осуждения которых вы боитесь, скорее всего, о вас не думают вообще. Как говорил герой Маколея Калкина в фильме "Клубная мания": " Если у тебя есть горб - посыпь его блёстками и иди танцевать!".
Мода нужна не для того, чтобы притвориться кем-то другим - если вы с ней подружитесь, она поможет стать вам лучшей версией себя.
Храбрый человек — это человек, обладающий даром принимать быстрые решения в ситуациях повышенного риска. Когда есть выбор между тем, чтобы спрятаться от опасности или ринуться ей навстречу, он выбирает второе. Но должен быть выбор. А у осужденного на смерть никакого выбора нет. Вы, Николай, боитесь не смерти, а отсутствия выбора. Вы чувствуете себя связанным бараном, которому гарантированно перережут горло, и он ничего не может с этим поделать — только блеять…
Заглянул в кабинет, охнул. Два раза. Сначала от удивления, когда увидел своего шефа. Потом от удара ребром ладони по затылку.
Ребенок только кажется зависимым существом, которым можно помыкать. Тут очень легко впасть в заблуждение. Но это отдельная душа, идущая своим путем, и обращаться с ней нужно с особенной деликатностью, потому что она еще не развившаяся, хрупкая. Если вы, конечно, желаете ребенку добра, а не руководствуетесь собственническим инстинктом.
на свете нет ни женщин, ни мужчин! Есть люди-рабы и люди-самураи. Каждый сам выбирает, к какому сословию принадлежит. Раб копошится во мраке, уткнувшись носом в землю — всё выискивает съедобные корешки. Самурай смотрит в небо и смакует каждую секунду своего существования, зная, что она может оказаться последней. Слух и зрение самурая напряжены до предела. Человеческое существо рождается, не умея смотреть и слышать. И далеко не все потом обучаются двум этим искусствам. Большинство людей смотрят — и не видят, слушают — и не слышат. Я хотел, чтобы ты хотя бы на исходе жизни обрела настоящее зрение и настоящий слух.
Церковь, говорит, только за крещеных молитвы возносит. На фига такая церковь, которая Бога только за своих просит? Это мафия какая-то, закрытый клуб.
Не желаю смиряться с неизбежностью. Это всё равно как если бы в раннем детстве, когда впервые узнаёшь, что однажды придется умереть, начать немедленно к этому готовиться и каждую минуту говорить себе: «Этого делать не надо, потому что я умру; любить никого не надо, потому что или я умру, или он умрет; всё не имеет смысла, потому что впереди смерть».
Важно ведь не сколько ты живешь, а как.
— Не надо так близко, — сказал Громов ровным, тихим голосом. — В самую душу никому заглядывать не следует. Можно провалиться и не вынырнуть.
— Это вы про любовь? Не беспокойтесь. Мне сейчас как-то не до романтики.
— Нет. Я про потерю автономности. Нельзя растворять свою душу в чужой, это самообман и преступление против себя. Душа, ставшая частицей другой души, перестает существовать.
Удивительно, но я очень хорошо поняла смысл этой туманной фразы. Я всегда это чувствовала, только не умела сформулировать. Если кто-то — муж, любовник, подруга — пытались снять последний эмоциональный барьер, я всегда отстранялась. Наверное, поэтому не могла никого полюбить. Боялась. И сейчас Громов объяснил мне природу этого страха.
Быть красивой и не уметь любить — это как быть Царь-пушкой: смотрится ого-го, только не стреляет…
Странный город Москва. Всё шиворот-навыворот. Медленный человек движется, быстрые автомобили стоят. Весной природа должна оживать, а от голых деревьев несет смертью. Светятся окна, но людей внутри нет. Ведь это центр, сплошные офисы, рабочий день уже кончился.
Не желаю смиряться с неизбежностью. Это всё равно как если бы в раннем детстве, когда впервые узнаёшь, что однажды придется умереть, начать немедленно к этому готовиться и каждую минуту говорить себе: «Этого делать не надо, потому что я умру; любить никого не надо, потому что или я умру, или он умрет; всё не имеет смысла, потому что впереди смерть».