Важно ведь не сколько ты живешь, а как.
— Не надо так близко, — сказал Громов ровным, тихим голосом. — В самую душу никому заглядывать не следует. Можно провалиться и не вынырнуть.
— Это вы про любовь? Не беспокойтесь. Мне сейчас как-то не до романтики.
— Нет. Я про потерю автономности. Нельзя растворять свою душу в чужой, это самообман и преступление против себя. Душа, ставшая частицей другой души, перестает существовать.
Удивительно, но я очень хорошо поняла смысл этой туманной фразы. Я всегда это чувствовала, только не умела сформулировать. Если кто-то — муж, любовник, подруга — пытались снять последний эмоциональный барьер, я всегда отстранялась. Наверное, поэтому не могла никого полюбить. Боялась. И сейчас Громов объяснил мне природу этого страха.
Быть красивой и не уметь любить — это как быть Царь-пушкой: смотрится ого-го, только не стреляет…
Странный город Москва. Всё шиворот-навыворот. Медленный человек движется, быстрые автомобили стоят. Весной природа должна оживать, а от голых деревьев несет смертью. Светятся окна, но людей внутри нет. Ведь это центр, сплошные офисы, рабочий день уже кончился.
Храбрый человек — это человек, обладающий даром принимать быстрые решения в ситуациях повышенного риска. Когда есть выбор между тем, чтобы спрятаться от опасности или ринуться ей навстречу, он выбирает второе. Но должен быть выбор. А у осужденного на смерть никакого выбора нет. Вы, Николай, боитесь не смерти, а отсутствия выбора. Вы чувствуете себя связанным бараном, которому гарантированно перережут горло, и он ничего не может с этим поделать — только блеять…
Заглянул в кабинет, охнул. Два раза. Сначала от удивления, когда увидел своего шефа. Потом от удара ребром ладони по затылку.
Ребенок только кажется зависимым существом, которым можно помыкать. Тут очень легко впасть в заблуждение. Но это отдельная душа, идущая своим путем, и обращаться с ней нужно с особенной деликатностью, потому что она еще не развившаяся, хрупкая. Если вы, конечно, желаете ребенку добра, а не руководствуетесь собственническим инстинктом.
на свете нет ни женщин, ни мужчин! Есть люди-рабы и люди-самураи. Каждый сам выбирает, к какому сословию принадлежит. Раб копошится во мраке, уткнувшись носом в землю — всё выискивает съедобные корешки. Самурай смотрит в небо и смакует каждую секунду своего существования, зная, что она может оказаться последней. Слух и зрение самурая напряжены до предела. Человеческое существо рождается, не умея смотреть и слышать. И далеко не все потом обучаются двум этим искусствам. Большинство людей смотрят — и не видят, слушают — и не слышат. Я хотел, чтобы ты хотя бы на исходе жизни обрела настоящее зрение и настоящий слух.
Церковь, говорит, только за крещеных молитвы возносит. На фига такая церковь, которая Бога только за своих просит? Это мафия какая-то, закрытый клуб.
Facta sunt potentiora verbis – поступки сильнее слов.
Да, у овец теперь вип-пастух с личной охраной. Овец пасет Лина, а Лину пасут суровые дяди.
Правду нужно говорить и слушать так же резко, как отрывать пластырь
"…люди плохо переносят земную гравитацию. Именно поэтому большая часть населения Земли страдает от болей в спине, искривлениями позвоночника, плоскостопия и других проблем с опорно-двигательным аппаратом. Всё это может говорить о том, что наши предки обитали на планете с иной гравитацией…Также известно, что человеку вреден ультрафиолет….самые неприспособленные к жизни на Земле – это люди."
Последний раз я верила в любовь, когда мне исполнилось пять лет. В детском садике. Он излучал обаяние и помогал мне выбрасывать котлеты в мусорку, тайком от воспитательницы
Так сдохла моя первая настоящая любовь , прямо на облезлой лавочке в парке.
– Да уж, дела, – протянула Франческа и начала фаршировать блины. – Думаешь, инора Кава… Вальсекки не побоится падчерицы? Все же та магичка… – Против скалки никакая магия не потянет, – авторитетно заявил парень. – Вот стукнут Изабеллу пару раз по голове, она и забудет все, чему учили.
– Ты что-то там говорил о мужской солидарности, – тяжело дыша, сказала девушка. – Не помню. У меня от физических нагрузок память всегда слабеет, – ехидно ответил он. –
– Я вам не какой-то там штатский, – довольно ответил полковник. – У нас, военных, быстрота и натиск – отличительные признаки. Я не буду ходить кругами вокруг полюбившейся женщины.
Тогда лучшая одежда – это мешок, – ядовито сказала Изабелла. – Посторонние мужчины ничего не видят, а женщина через дырочки может смотреть на дорогу, чтобы не упасть.
— Слишком много желтого, — внезапно произнес Наруа.
И тут же обернувшись к Илнеру, продолжил так, словно слова были адресованы ему изначально:
— С этими псами нужно что-то делать, они оставляют желтые пятна на снегу, которые слишком заметны, вы не находите?
— Угу, приучите их к лотку, — вставила мрачная миссис Макстон, — чтобы гадили в четко определенных местах, а не на блюдца моего чайного сервиза!
Лорд Давернетти как раз делающий глоток чая, подавился, закашлялся и вопросительно посмотрел на меня.
— То, что вы сделали для меня, для Адриана и в целом для этого города, неоценимо, но, боюсь, признать это мы не сможем никогда… так же как и Стентон. Но, — широкая улыбка вновь озарила его лицо, — когда вы станете моей женой, я буду благодарить вас каждый день, много раз в день, практически ежечасно!
— Прекрати! — глухо приказал Арнел.
— Вы разоритесь на цветах, — резонно заметила я.
И открывший было рот Давернетти, умолк, с трудом сдерживая улыбку.
— Заведу оранжерею, — произнес он, спустя несколько секунд.
— Прекрасные брови? мисс Ваерти.
Ненавижу Давернетти!
— Боюсь, я могу похвалить лишь уголь, — вставил лорд Арнел.
Его тоже ненавижу!
— Но, миссис Макстон, лорд Давернетти приказал… — начал было младший следователь.
— Будет он мне приказы отдавать! — возмущалась она. — Статусом не вышел!
Лорд Гордан, в растерянности последовавший за нами, изумленно уточнил:
— А что не так со статусом лорда старшего следователя?
— Он холостяцкий!
— Доброго дня, дорогая. Я вижу, вы тоже соскучились?
— По миссис Томпсон? О да, тоска моя не ведает границ! — съязвила я, уязвленная его интимным обращением.
— Я заметил, — издевательски уведомил меня лорд Давернетти. — Но, боюсь, вынужден сообщить, что в своем стремлении нанести утренний визит жениху, вы несколько… заплутали и ошиблись маршрутом. Мисс Ваерти, глупышка моя, наверх, это когда ступени ведут вверх, а не вниз.
Сложная это штука, жить в больших городах.