Чужая вера – слишком тонкая штука, трогать её – греха не оберёшься.
Ты совершаешь поступок и думаешь, что все останется, как прежде? Ты ошибаешься...
Если я тебя одолею — ты огорчишься. Если ты одолеешь — я огорчусь. Зачем?
Даром в этом мире не дается вообще ничего, кроме родительской любви.
Одинокая птица над полем кружит,
Догоревшее солнце уходит с небес.
Если шкура сера и клыки что ножи,
Не чести меня волком, стремящимся в лес.Лопоухий щенок любит вкус молока,
А не крови, бегущей из порванных жил.
Если вздыблена шерсть, если страшен оскал,
Расспроси-ка сначала меня, как я жил.Я в кромешной ночи, как в трясине, тонул,
Забывая, каков над землей небосвод.
Там я собственной крови с избытком хлебнул
До чужой лишь потом докатился черед.Я сидел на цепи и в капкан попадал,
Но к ярму привыкать не хотел и не мог.
И ошейника нет, чтобы я не сломал
И цепи, чтобы мой задержала прыжок.
Не бывает на свете тропы без конца
И следов, что навеки ушли в темноту.
И еще не бывает, чтоб я стервеца
Не настиг на тропе и не взял на лету.Я бояться отвык голубого клинка
И стрелы с тетивы за четыре шага.
Я боюсь одного – умереть до прыжка,
Не услышав, как лопнет хребет у врага.Вот бы где-нибудь в доме светил огонек,
Вот бы кто-нибудь ждал меня там, вдалеке…
Я бы спрятал клыки и улегся у ног.
Я б тихонько притронулся к детской щеке.Я бы верно служил, и хранил, и берег -
Просто так, за любовь – улыбнувшихся мне..
… Но не ждут, и по-прежнему путь одинок,
И охота завыть, вскинув морду к луне.
Обидеть может только друг. Обида — это когда тебя насмерть ранит тот, к кому ты успел привязаться.
Не всё продаётся за деньги, не всё покупается.
<...> даром в этом мире не даётся вообще ничего, кроме родительской любви.
Покуда живёшь, поневоле в бессмертие веришь.
А жизнь оборвётся – и мир не заметит потери.
Не вздрогнет луна, не осыпятся звёзды с небес…
Единый листок упадёт, но останется лес.
В младенчестве сам себе кажешься пупом Вселенной,
Венцом и зерцалом, вершиной людских поколений,
Единственным «Я», для которого мир сотворён:
Случится исчезнуть – тотчас же исчезнет и он.
Но вот впереди распахнутся последние двери,
Погаснет сознанье – и мир не заметит потери.
Ты ревностью бредишь, ты шепчешь заветное имя,
На свадьбе чужой веселишься с гостями чужими,
Ты занят делами, ты грезишь о чём-то желанном,
О завтрашнем дне рассуждаешь, как будто о данном,
Как будто вся вечность лежит у тебя впереди…
А сердце вдруг – раз! – и споткнулось в груди.
Кому-то за звёздами, там, за последним пределом,
Мгновения жизни твоей исчислять надоело,
И всё, под ногой пустота, и окончен разбег,
И нет человека, – а точно ли был человек?..
И нет ни мечты, ни надежд, ни любовного бреда,
Одно Поражение стёрло былые победы.
Ты думал: вот-вот полечу, только крылья оперил!
А крылья сломались – и мир не заметил потери.
Как все легко и просто, когда речь идет о ком-то другом. Как легко давать другому умный совет. Разум советчика спокоен и ясен, чужие бури не смущают его. Зато как понятно со стороны чужое смятение, как очевидны в нем черты того общего, что роднит людей от начала мира и будет присуще до скончания веков. Себя самого в эту общность включить гораздо трудней. Каждый живет впервые, каждый сам для себя единствен и то, что с ним происходит- особенное, не такое, как у всех остальных.
<...> воображаемый противник так же отличается от настоящего, как мысль о смерти – от Неё Самой.
Первый раз – всегда первый раз, что там ни говори. Первая любовь, первый бой… Хочешь не хочешь – запомнится на всю жизнь.
Заговорить с врагом – значит протянуть между ним и собой незримую, но очень прочную нить, которая делает невозможным убийство.
Тот не воин, кто не ощущает приближения опасности и позволяет застать себя врасплох.
Люди разных племён различаются внешне, но внутри устроены одинаково <...>
Одна беда: то, о чём совсем не хочется думать, знай упрямо лезет на ум.
Если человеку непременно нужно что-либо выведать, он это выведает. Дай только время.
<...> Светлые Боги хотят, чтобы люди тянулись к ним ввысь, а не ползали на брюхе от страха.
Каково бы ни было горе, нельзя рыдать без конца. Что-то переполняется в душе, и раздирающее отчаяние сменяется тупым безразличием.
<...> уступить злу – значит преумножить в мире неправду <...>
Он помогает другим…хотя старательно делает вид, будто это не так.
Помяни Империю, вот и она.
Силу можно использовать для разных целей: для защиты, убеждения, познания; с ее помощью можно даже воздействовать на материю и совершать немыслимые трюки. Всему этому джедаи учили юное поколение.
Не учили одному: как заставить Силу не показываться, когда не просят.
Кейлеб избегал заводить друзей, сторонился долговременных романтических отношений и в основном обуздывал рыцарственные порывы. Подросток шел на все это, страшась ночного визита штурмовиков.
Но недели складывались в месяцы, месяцы - в годы, а никто так и не явился, чтобы вытащить его из дома (или из палатки), поднять с койки или с пола космического корабля. И молодой человек, которого теперь знали под именем Кейнан Джаррус, сообразил, что своим беспутным поведением целиком устранил эту опасность.
Поэтому он и продолжал в том же духе. Пил, чтобы забыться. Дрался, чтобы выпустить пар. Нанимался на опасную работу, чтобы хватало на гулянки, а потом начинал все сызнова. Он не был каким-то благородным скитальцем, который странствовал с планеты на планету, творя добро, и улетал, когда становилось слишком жарко. Нет - он улетал, когда становилось слишком скучно - когда заканчивались деньги на выпивку или когда дочь кантинщика начинала говорить о свадьбе. Кейнан улетал не потому, что приходила Империя; он и раньше играл в гляделки с типами вроде этого графа Видиана, и ничего. Имперцы знали, что на него можно не обращать внимания. Нет: он улетал потому, что всюду, куда приходила Империя, веселая жизнь обычно заканчивалась.