Вещи не только хранят историю, возможно, она протекает через них, понимаешь?
— Дело не в пистолете, а в безумце, который носит пистолет...
Иногда живое воображение – это настоящее проклятие
«Нет смысла браться за работу, если ты делаешь ее не до конца».
Страх делает это с людьми; он заставляет их съёживаться, делает их маленькими и слабыми.
Порой найти путь - сложная задача, но ты всегда с ней справляешься. До тех пор, пока не сдаёшься.
Несколько долгих месяцев отвлекала боль, поглотившая меня целиком. Не она стала частью моей натуры – это я стала ее частью.
Настолько наивная, что пожилые дамы считали своим долгом начать разочаровывать ее – в небольших дозах, только для ее же блага.
Грегор не хотел давать начало ничьей судьбе, он просто увяз в проблеме смысла, словно в том, чтобы дать кому-то жизнь, должен быть смысл. Даже сам Господь Бог не задавался этой проблемой.
перезвон тарелок напоминал мерное тиканье готовой вот-вот взорваться бомбы
Не может быть сострадания ко всему человечеству, мы всегда оплакиваем конкретного человека – умирающего пожилого раввина, который молится, прижимая к груди руки; прекрасную еврейку, изуродованную насильниками; русскую матрешку, обхватившую ногами твои бедра, чтобы ты хоть на миг почувствовал себя в безопасности.
Или Адама Вортманна, учителя математики, арестованного у меня на глазах. Человека, навсегда ставшего для меня воплощением всех прочих жертв рейха, мира, первородного греха.
В конце концов, любовь случается и между незнакомцами, между врагами по разные стороны границы.
Свастики на бортах вагонов выглядели глупой мишурой, как это всегда бывает с символикой проигравших.
Вот как, оказывается, становятся друзьями – взаперти.
разработав сложную систему, чтобы избежать подброшенного врагами яда, Гитлер как-то умудрился отравиться сам.
Люди оправдывают любовью даже самые отвратительные поступки.
Но в конце концов, любая жизнь – это постоянный риск врезаться во что-нибудь и разбиться насмерть.
Недели сменяли друг друга, и мы потихоньку перестали видеть яд в каждой ложке: совсем как с ухажером, которому со временем доверяешь все больше. Теперь девушки
Его это просто не волновало: немцы не умирают от голода, а если умирают, они плохие немцы.
Я часто разглядывала еду в чужих тарелках, и девушка, которой доставалось то же блюдо, что и мне, вдруг становилась дороже самого близкого человека. Я чувствовала прилив нежности даже к прыщу, вскочившему у нее на щеке, к ее бодрым или, наоборот, ленивым утренним потягиваниям, к катышкам на старых шерстяных носках, которые она надевала, прежде чем лечь в постель. Ее выживание значило для меня не меньше, чем мое собственное: сегодня нас ждала одна судьба.
Привести человека в этот мир – значит обречь его на смерть.
они делили палатку, а на войне, как он говорил, это все равно что быть единым организмом.
«Допустим, человек действительно был создан Богом, – продолжал муж. – Но разве можно поверить, будто Бог придумал такую вульгарную штуку, как дерьмо? Неужели он не нашел бы другой конструкции, без выталкивания наружу остатков пищеварения? Дерьмо настолько дерьмово, что Бог – извращенец или же его просто нет».
Они считали, что полностью описали его этим набором цифр, но раз им не удалось доказать, что это был мой муж, значит они говорили не о нем.
я продолжала его любить той немудреной подростковой любовью, которой не нужны письма и встречи: достаточно упрямства и желания ждать.