Если не можешь разобраться сам, нет смысла слушать то, что говорят другие.
Не тревожься о том, с чем ничего не можешь поделать. Но даже если шансы на успех меньше одного процента, делай все возможное.
Стоит только хорошенько задуматься, и ты поймешь, что фактически окружен целой толпой жестоких убийц.
..когда ты кого-то любишь, тебе порой приходится не любить других.
трусов нельзя винить за их изворотливость. Не могут они за все на свете отвечать.
-Не надо так на меня смотреть. Я тебе не враг. -Этого никогда не знаешь заранее.
Слова, как и музыка, обладают невероятной, просто магической силой.
— Ничто не идеально, — сказал он. — Почти у каждой вещи есть свой изъян.
Но Сюя не любил судить о людях, основываясь на слухах. Как кто-то когда-то сказал, если не можешь разобраться сам, нет смысла слушать то, что говорят другие.
— Какова цель этой игры? Разве все это может служить какой-то разумной цели?
Глаза Сёго расширились, но затем он опустил взгляд и рассмеялся. Вопрос Сюи явно его позабавил.— Нет никакой цели, — сказал он.
— Но власти настаивают на том, что у нее есть какое-то военное назначение, — вмешалась Норико.
Продолжая улыбаться, Сёго покачал головой.
— Безумная чушь. Хотя, раз вся страна безумна, эту чушь можно считать совершенно разумной.
Сюя снова ощутил прилив гнева.
— Почему же тогда все это продолжается так долго? — спросил он.
— Очень просто. Потому что никто не протестует. Вот оно и продолжается.
Видя, что Сюя и Норико не находят слов для ответа, Сёго продолжил:
— Послушайте, нашей страной управляет кучка идиотических бюрократов. Хотя на самом деле надо быть идиотом, чтобы стать бюрократом. Я думаю, что, когда эту милую игру только-только придумали — а придумал ее, скорее всего, какой-то психованный военный стратег, — никто просто не стал возражать. К чему поднимать бучу, консультироваться со специалистами? А то, что раз установлено, потом очень тяжело изменить. Только вмешайся, и можешь лишиться работы. Нет, хуже — попасть в исправительно-трудовой лагерь по идеологической причине. Даже если бы все были против, никто бы этого вслух не сказал. Вот почему ничего не меняется. В этой стране уйма безобразий, но все сводится к одному и тому же — фашизму.
Сёго взглянул на Сюю и Норико.
— Вот вы оба, да и я тоже, мы не смеем ничего сказать, — продолжил он. — Даже если что-то кажется вам неправильным, ваша жизнь слишком драгоценна, чтобы рисковать ею, высказывая протест. Так?
Сюя не смог ничего ответить. И гнев его внезапно угас.
— Это постыдно, — сказала Норико.
Сюя молча посмотрел на нее. Норико опустила глаза. И Сюя мысленно с ней согласился — он испытывал такие же чувства.
Словом, Тосинори терпеть не мог: а) симпатичных парней, б) высоких парней и в) вульгарных парней, особенно если они были высокими и симпатичными.)
Пожалуйста, живи. Говори, думай, действуй. Иногда слушай музыку... - Девочка немного помолчала, потом продолжила. - Иногда наслаждайся живописью, чтобы она тебя тронула. Много смейся, а иногда плачь. И если ты найдёшь чудесную девочку, тогда иди к ней и люби её.
А самое главное — Синдзи терпеть не мог рваных или грязных книг. Когда Синдзи читал свои книги, он всегда надевал на них полиэтиленовую обложку.
Из кустов торчала бандитская физиономия. Сёго, никаких сомнений.
Как ужасно недоверие со стороны того, кому доверяешь!
У нас есть приказ о вашем расстреле. Конечно, мы живем в свободной зоне, но для того, чтобы реальность не превращалась в слишком уж скучный рай, необходимо совершать иногда такие вот вещи, которые более подходят этим гадам-тоталитаристам.
Я думала: хорош мир, или плох, а он никакой.
Войны у нас нет. У нас войска. У нас порядок.
У нас сейчас такая массовая мода — вешаться на фонарях.
Нельзя испытать счастья от «непредательства» в мире, где никто никого не предает; в этом смысле предатель — творец, он создает ситуацию, новый поворот, целую жизнь, а стойкий человек с закрытым ртом, от которого не добьешься никаких сведений — даже тех, которые абсолютно никого не волнуют — он идет у предателя на поводу; он не создает сам ничего
Мазохистические муки иногда сладостней рая.
— А кто вы? — спросил Миша.
— Я — наркоман, — гордо сказал Чай. — И не обычный «ширяльщик», а — Почетный Наркоман Отчизны, Кавалер Ордена Хрустального Шприца второй степени, неоднократный рекордсмен мира, как по самой большой дозе, так и по скорости попадания в вену; также мне принадлежат многие рецепты наркотиков, очень высоко оцененных на дегустациях и вошедших в рацион самых придирчивых гурманов в нашей области… В своем деле я — большой авторитет!
— Слушайте! — обратился тренер ко всем. — Мы будем сейчас играть. Предлагаю составить две команды — мальчики против девочек.
— А я — гермафродит, — сказал кто-то и вышел вперед. Все посмотрели на его непонятный облик в желтом купальнике, скрывающем за собой наличие всех половых примет в этом организме, имеющем неприятное красное лицо; и стали шептаться, как будто были в школе на уроке пения.
— Фамилия, — строго спросил тренер.
— Коваленко.
— А кем вы себя чувствуете? — смягченным тоном спросил тренер.
— Гермафродитом.
— Всегда?
— Да нет. Не всегда. Иногда — мужчиной, иногда — девочкой.
— Ну, а сейчас?
— А сейчас я чувствую себя улиткой.
Миша читал литературу с серьезными проблемами, не имеющими никакого отношения к реальности, которая нагло сияла за окном.
<...> и женщины были угрюмы, как философы, и очень хотелось, чтобы они испытали оргазм.