-Из тебя выйдет отличная христианка. Начни посещать церковь, и Кларк падет к твоим ногам.
-Боюсь сгореть еще на пороге.
-На твоем месте и я бы боялась.
- Это древний медитативный ритуал, - прошептала Лиза в ответ. - Повторяй за мной.
- Хорошо, - согласился Кларк.
- Лиза важнее всех, - нараспев произнесла она. - Я живу одной лишь Лизой. Лиза - царица земных благ.
- И часто ты это себе говоришь? - давился от смеха Кларк.
- Сомооценка - важная штука.
Важно не где ты, а что за люди рядом с тобой.
Как наказать того, кто и так мечтает целыми днями не выходить из комнаты?
Ему важно было лишь одно — что-бы кто-то его слушал.
Одиночество было его лекарством.
Обманывать взрослых Лиза умела чуть лучше, чем сверстников. Подростки, в том числе и она, мало кому доверяли, и одурачить их было не так-то просто. Но люди, подобные доктору стоматологических наук Валери Рид, рожденной в конце семидесятых в семье либералов в Южной Калифорнии, всегда были легкой мишенью. Такие, как она, слишком доверяли другим, так что обвести их вокруг пальца было проще пареной репы.
После этих слов повисла гробовая тишина. Такая возникает в те моменты, когда кажется, что твой собеседник сейчас произнесет вещи, к которых ты пока не готов.
Вот как себя ведем. Позволяем другим исчезать. Даже хотим этого. И если каждый будет молчать и вести себя так, будто это не его дело, все притворяется, будто так и должно быть. Но так не должно быть. По крайней мере, пока такие, как Соломон, вынуждены скрываться. Нам предстоит научиться делить этот мир с ними. Мир огромен и беспощаден. Он пугает. Нов нем можно выжить. Соломон смог. Я держала его за руку, мы считали до десяти, и это было прекрасно.
...у моей болезни нет выключателя.
Сон для тех, кто не знает, чего хочет от жизни.
Соломон страшился мира, он переживал, что однажды мир его проглотит. Но,может, все боятся этого время от времени?Просто им удается этого не замечать.
— Мне казалось, мы всегда будем вместе. — В семнадцать так кажется всем, поверь.
Скучных мест не бывает, бывает скучная компания.
...в мире полно людей, из-за боязни выглядеть странно упустивших свой шанс и жалевших потом всю жизнь.
<...> деньги обретают жизнь лишь когда их тратят, особенно в дружеской компании.
Пусть авторы хорохорятся и важничают сколько угодно – по существу, это неуверенные в себе создания с чувствительной душой, хрупкие и ранимые, как кинозвезды, только гораздо беднее и невзрачнее.
Замечали вы когда-нибудь, что стоит белому выучить два слова на каком-нибудь азиатском языке, и мы уже прыгаем до потолка от счастья? Он просит стакан воды, а мы смотрим на него, как на Энштейна.
-как-по-вашему, что за мечта вынуждает этих несчастных пускаться в море на дырявых судёнышках, которые заставили бы ужаснуться Христофора Колумба? Если наша революция была совершена ради людей, почему часть этих людей голосует так - пробегом?
местных проституток на потеху иностранным пиратам – это неизбежное следствие оккупации, один из тех гнусных побочных эффектов войны, которые предпочитают игнорировать все жены, сестры, подруги, матери, пасторы и политики из мирных заокеанских городков, встречающие своих доблестных воинов ослепительными белозубыми улыбками и готовые исцелить любую неприличную хворь пенициллином американской добродетели
Голливуд, эта артбатарея Америки, ведет постоянный обстрел всего остального мира, разрушая его ментальные укрепления своими хитами, блокбастерами и градом мелкокалиберной пиротехники. И неважно, какие истории скармливают зрителям. Важно, что они смотрят и любят американские истории – вплоть до того дня, когда и их, возможно, начнут бомбить самолеты, которые они видели в американских фильмах.
Но мысли и поступки – разные вещи. Если бы нас осуждали за мысли, нам всем была бы прямая дорога в ад.
Когда последний проблеск света померк, мне пришло в голову, что свет в конце туннеля, известный нам по рассказам умерших и вернувшихся к жизни, не имеет никакого отношения к раю. Разве не гораздо более вероятно, что перед их глазами брезжит не будущее, а прошлое? Это универсальное воспоминание о первом туннеле, который преодолели мы все, – сочащийся в него свет разбавлял утробный мрак и проникал сквозь наши закрытые веки, маня нас в ту бездну, где всем нам без исключения суждено когда-нибудь встретиться со смертью.
Но как перестать говорить с самим собой, если ты сам – лучший собеседник, какого только можно вообразить? Никто не слушает тебя терпеливее, чем ты сам, и хотя никто не знает тебя лучше, чем ты сам, никто не склонен понимать тебя превратнее, чем ты сам.
<...> бедных никто не спрашивает, хотят ли они войны.