Она потрепала меня по плечу и пошла наверх. Именно это и бесит в женщинах больше всего. Последнее слово всегда за ними.
... а родина моя, Автозавод, всё стоит, это по-прежнему мой Дом, моя крепость, моё хранилище собственных снов и чужих историй; это время моей памяти, в котором, как в куске плексигласа, застыли жители автозаводских коммуналок - смешные, обаятельные, завистливые, искренние, добрые, отвратительные, несчастные, мудрые, скрытные, навязчивые, мерзавцы и святые, готовые одновременно любить и предавать, дать кров и вышвырнуть на улицу... и бесконечно в душе своей рыдать о тех жизнях, которые им - как и мне - не довелось прожить.
- Я посадила тут несколько дубочков. Натыкала кругом палок, обвязала их георгиевской ленточкой, святой водой поливала, заговор бабин прочитала от фашистов... Скосил Собянин нахер, ничего святого!
Как же нужно было любить всех нас, Рауэн, чтобы сделать такой подарок, – говорит Лэчлэн. Мне не хочется смотреть на него. – Любить людей настолько, чтобы спасти их от самих себя.
Природа дарует жизнь, природа дарует смерть. А что мы, особи человеческие, являем собой, как не часть природы?
Но я остаюсь на месте. Потому что мир устроен иначе, и люди тоже мыслят иначе. Мы не альтруисты. Человеческие особи сражаются, убивают, выполняют приказы, и единственный способ уцелеть – быть таким же, как другие, только хуже.
– А ты о чем мечтаешь? – спрашивает Ларк.
– О том, чтобы найти кого-нибудь, – немедленно откликаюсь я. – Кого-нибудь, кому я смогу верить, кто до конца сделает меня самой собою. – Я прикусываю губу и вспыхиваю до корней волос. – Глупости, конечно, понимаю. Просто у меня никогда никого не было. Ни того, кого выбрала я, ни того, кто выбрал меня.
Жизнь – вещь устойчивая, она умеет приспосабливаться.
Забавно, но иногда, чтобы выжить, надо оказаться глупее своего противника.
Мир устроен иначе, и люди тоже мыслят иначе. Мы не альтруисты. Человеческие особи сражаются, убивают, выполняют приказы, и единственный способ уцелеть – быть таким же, как другие, только хуже. Никто не просит о помощи, и никого не интересует, все ли со мной в порядке. Мы не находим общего языка перед лицом этого страшного землетрясения. Мы просто продолжаем сражаться, убегать, бить, убивать.
Прошлое все равно не изменишь. Но его… нужно понять.
Мы не альтруисты. Человеческие особи сражаются, убивают, выполняют приказы, и единственный способ уцелеть - быть таким же, как другие, только хуже.
Человек всегда загадка - даже для самого себя. Никогда нельзя быть уверенным, как поведешь себя в экстремальной ситуации, пока не попадешь в нее.
Настал день, когда должны умереть тысячи мечтаний и родиться единственная мечта.
Бремя намного легче, если нести его сообща.
Встречать неизбежность можно по-разному - упираться, пытаться избежать собственной судьбы, или атаковать ее.
Может быть, скоро для меня настанет очередь стать убийцей.
Неужели это слишком много - хотеть быть любимой? Заглядывать ему в глаза и видеть в них нежность. Знать, что он непритворно хочет быть с тобой, делить с тобой жизнь.
Невозможно жить, постоянно думая о том, как могло бы быть. Эти «если бы» могут заставить поверить в то, что вообще никогда не существовало.
Снег. Любопытно, каков он. Тетушка Бернетт сказала, что он может быть одновременно мягким и твердым, ледяным и палящим. Он колется и жжется, когда его подхватывает ветер; он нежен, как прохладный пух, когда неспешно парит кругами, осыпаясь с небес.
Шестидюймовое лезвие. Я заулыбалась. Неужели он поверил? В моем оружии нет и четырех дюймов – зато оно отлично сбалансировано – а тетушка Бернетта любила повторять, что при описании оружия, побед и некоторых частей тела небольшое преувеличение не грех.
Я хотел бы что-то сломать, но вокруг меня все и так в руинах.
Что же это за девчонка, которая, наплевав на два королевства, поступила по-своему?
Если человеку нельзя верить в любви, ему нельзя верить ни в чем.
Очень, очень давно
Семь звезд упали с небес.
Одна, чтобы сотрясти горы,
Одна, чтобы вспенить море,
Одна, чтобы взорвать воздух,
И четыре, чтобы испытать сердца людей.Последний завет Годрель