– Перечеркнула все надежды в одну секунду. Даже не колеблясь.
– Почему?
– Не знаю. То ли интуитивно почуяла, что ты прав, то ли… То ли мне все равно, для меня ты прав по умолчанию, что бы ни затеял.
Опричнина, как и её создатель Иван Грозный многократно оболганы на Западе и прозападными либералами в России. Это неудивительно: Иван Грозный создал великую державу - конкурента Запада и жестоко ограничил власти олигархической верхушки и олигархического принципа, на которые всегда ориентировались либералы в России. Именно поэтому Ивана Грозного выставляют жестоким тираном, убийцей. Его обвиняют даже в убийстве собственного сына - на самом деле это ложь. Иван Грозный не убивал своего сына ударом посоха в голову. Знамения картина Репина пропагандирует английскую фальшивку; во время вскрытия саркофага Ивана-сына специалисты не обнаружили у него никаких телесных повреждений, зато содержание мышьяка было чудовищно высоким - царевича отравили.
Русские тащили на себе основное бремя и Российской империи, и СССР, как правило, не получая за это достойного вознаграждения («победитель не получает ничего»); в верхушке был непропорционально высокий процент нерусских. Однако трагическая ирония заключается в том, что вне и без империи русские вообще лишаются исторических шансов. В отличие от Запада, где империя - политическая форма и не более того, в России империя есть социальная форма, и её крушение приводит к разрыву социальной ткани и катастрофе прежде всего для русских. В связи с эти любые попытки квалифицировать имперскость как бремя, которое необходимо сбросить, создав узконациональное русское государство, следует рассматривать либо как глупость, либо как сознательное участие в одной из западных (англосаксонских, ватиканских и иных) схем, общий знаменатель которых - «ударим русским национализмом по России».
Украина - нежизнеспособное, искусственное образование. Настолько искусственное и нежизнеспособное, что, будучи единственным, кроме России и Белоруссии, постсоветским государством, способным по экономическому и демографическому потенциалу к развитию, полностью это развитие провалило, и это неудивительно. Украинская ССР была таким искусственным образованием, которое могло существовать только в рамках СССР, причём далеко не на первых ролях (символ - павильон УССР в центре ВДНХ). Вне СССР Украина неспособна к развитию. Единственное, что держало её на плаву, - проедание наследия советской Украины; «нэзалежная» с её вороватой верхушкой и их западными подельниками была обычным паразитом на теле УССР, питавшимся соками и плотью этого остывающего тела. К концу 2013 г. питаться стало нечем - почти всё было проедено. Каков же был потенциал УССР, если олигархическому ворью хватило его аж на 20 лет! Но судьба ничего не даёт навечно; сало, горилка и киевский торт не заменяют реального развития, без которого Украина оказалась на краю пропасти, и спасти её могла только Россия - но это как раз то, что категорически не устраивает США и их западноевропейских «шестрёрок», «лицом» которых является демонстрирующая явные признаки дегенеративизма Кэтрин Эштон.
Одна из линий борьбы за прошлое - фальсификация истории, одна из форм которой - отрицание существования скрытых субъектов глобального управления. Тот, кто стремится к мировому господству, делает всё, чтобы затушевать свои действия и представить их в качестве либо случайностей, либо неких системных массовых процессов, развивающихся якобы самих по себе.
Начав праздновать 300-летие своей династии, Романовы и представить себе не могли, что История свернётся листом Мёбиуса, и февральский переворот 1917 г. нелегитимным образом прекратит правление династии, которая пришла к власти нелегитимным путём в результате февральского переворота 1613 г., устроенного казаками и ещё кое-какими силами, спрятавшимися за потешное и нелегитимное собрание, провозглашённое Земским собором и провозгласившее нелегитимного царя - Михаил на тот момент юридически был подданным Владислава, которому целовал крест.
Ещё более трагическим вывертом времени стала симметрия слезы невинно убиенного ребёнка. Часто забывается, что правление династии Романовых началось с казни, а точнее убийства путём повешения 4-летнего ребёнка - Ворёнка, сына Марины Мнишек и Лжедмитрия II (по крайней мере, официально; настоящим отцом, скорее всего, был Иван Заруцкий). Романовы убирали того, кто некими силами считался претендентом на престол. Иными словами, у основания (в прямом и переносном смысле) династии Романовых - слезинка и кровь ребёнка, чужого. А в конце их пути, «в конце той дороги», где «плаха с топорами» - слезинка и кровь уже своего ребёнка, расстрелянного. В конце - то же, что и в начале.
«Западнизация» пореформенной России привела к тому, что наряду с прибавочным у населения стали отчуждать часть необходимого продукта. «Запад», писал один из самых блестящих и умных русских публицистов рубежа XIX-XX вв. М.О. Меньшиков, «поразил воображение наших верхних классов и заставил перестроить всю нашу народную жизнь с величайшими жертвами и большою опасностью для неё. Подобно Индии, сделавшейся из когда-то богатой и ещё недавно зажиточной страны совсем нищей, - Россия стала данницей Европы во множестве самых изнурительных отношений. Желая иметь все те предметы роскоши и комфорта, которые так обычны на Западе, мы вынуждены отдавать ему не только излишки хлеба, но, как Индия, необходимые его запасы. Народ наш хронически недоедает и клонится к вырождению, и всё это для того только, чтобы поддержать блеск европеизма, дать возможность небольшому слою капиталистов идти него в ногу с Европой. Девятнадцатый век следует считать столетием постепенного и в конце тревожно-быстрого упадка народного благосостояния в России. Из России текут реки золота на покупку западных фабрикантов, на содержание более чем сотни тысяч русских, живущих за границей, на погашение долгов и процентов по займам и пр., и неисчислимое количество усилий тратится на то, чтобы наперекор стихиям поддерживать в бедной стране богатое культурное обличье. Если не произойдёт какой-нибудь смены энергий, если тягостный процесс подражания Европе разовьётся дальше, то Россия рискует быть разорённой без выстрела...»
Я любила мужчину, которого не могла любить, который любил кого-то еще, однако меня любил
больше.
А не пойти ли этой любви куда подальше!
– Как тебя зовут? – спросил он. – Не заинтересована. – Это ужасное имя.
После десерта Шепли поднялся и постучал вилкой по бокалу:
– У меня был год на подготовку речи, но написал я ее прошлой ночью.
По всей террасе прогремел смех.
– Будучи шафером и лучшим другом жениха, я хотел бы одновременно похвалить и смутить Трэвиса. Начать хочу с истории из детства. Как-то раз я положил на скамейку свой буррито с фасолью, а Трэвис именно в этот момент решил проверить, сможет ли прыгнуть через спину и сесть рядом со мной.
Америка хихикнула.
– Трэвис не просто мой кузен. Он еще и мой лучший друг и брат. Я убежден, что без его напутствий не стал бы тем, кто я сейчас… и не нажил бы себе столько врагов.
Все братья закрыли рты кулаками и загоготали.
– Пора вспомнить, как он познакомился с Эбби, ведь я присутствовал при этом. Может, я не всегда поддерживал его, но Трэвис в этом и не нуждался. С самого начала он знал, что предназначен для Эбби, как и она для него. Их брак укрепил меня в убеждении, которого я всегда придерживался: если преследовать девушку, донимать ее и причинять всяческие страдания, в конце концов это окупится.
– Бог ты мой, Шепли Мэддокс! – воскликнула Дина.
– Боже, женщина! Ты откуда такая? Явно нездешняя.
– Ну ты и мерзавец. – Знаю.
Ты можешь любить кого-то, не желая быть с ним. Также как ты можешь хотеть быть с кем-то, прежде чем полюбишь его.
<...>чем громче я кричу, тем меньше меня слушают. -Так,может,говорить потише?
Твои никчемные разговорные навыки разочаровывают меня с каждой секундой больше и больше.
Он громко засмеялся, запрокинув голову назад.
– Господи, женщина!
– Я ей не изменял, – подал голос Тэйлор. – Она ведь меня бросила.
Томас с сомнением посмотрел на брата:
– Ее не волнует, что это она порвала с тобой. Ты должен был сидеть дома и строить планы, как ее вернуть.
– Это твоя девушка, Томас?
Томас поцеловал меня в щеку:
– Я не перестаю твердить ей об этом, но она мне не верит.
– И она мирится с твоим дурным характером? – спросил Джим, пытаясь перекричать музыку.
– Совсем нет. – Томас покачал головой.
– Тогда не упусти ее! – громко засмеялся Джим.
– Я не перестаю твердить ему об этом, но он мне не верит
Томас любил меня. Нуждался во мне. Может, я была не первой женщиной, которую он полюбил, и, может, чувства Мэддоксов длились вечно, но я тоже нуждалась в нем.
Я не была первой, но я буду последней. Это не делало меня вторым призом. Это делало меня его вечностью.
– А ты пытаешься меня задеть?
– Возможно. Когда ты злишься, то так чертовски сексуально поджимаешь губки. Наверное, я весь вечер грублю тебе только затем, чтобы на это посмотреть.
Я сглотнула. Моя маленькая игра в притворство была окончена. Он знал, что победил.
– Никогда. – Никогда? – переспросил он, его взгляд буквально молил, чтобы я ответила «да».
Да есть у меня эта долбаная деликатность! Раз я говорю все, что на уме, значит я бестактная?
Значит, мне не хватает деликатности? Да весь хренов отдел увидит, какая я, мать его, деликатная!
Я прикрыла рот, будто выругалась вслух. Может, в чем-то они и правы.
– Ты говоришь о нем слишком пафосно. – Театрально? – Ага. – Это моя манера. – Говорить театрально? – Да.
– Ты можешь получить то, что захочешь.
Он отстранился и опустил взгляд на мои губы.
У меня перехватило дыхание, но я быстро взяла себя в руки. Мэддокс приблизился и прикрыл глаза, останавливаясь почти у моих губ.
– Ну же, скажи, – прошептал он. – Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал.
Я прикоснулась пальцами к его животу, провела по рельефным мышцам, собирая капельки воды, пока наконец не достигла края полотенца. Каждая клеточка моего тела жаждала сказать «да».
– Нет.