Время изменило меня, я ничуть не лучше других в этом смысле, состарило на десять лет. Но, кроме времени, есть еще одна категория, воздействующая на тебя, может, даже посильнее, чем время. Это образ жизни, отношения к ней, сострадание к другим.
Собственные беды оставляют в душе рубцы и учат человека важным истинам. Это аксиома. Но мне кажется, если человек запоминает только такие уроки, у него заниженная чувствительность. Плакать от собственной боли нетрудно. Трудней плакать от боли чужой.
***Впрочем, педагогика выше приказов, это одно из ее преимуществ. За это я и почитаю свою профессию. Здесь надо сердцем. Это внушали нам в институте. Педагогика – форма творчества. Только вот сердцем-то выходит не у каждого – тут уж кому что дано. Тогда как с творчеством? Так что приказ в школе – обстоятельство щекотливое, творческому решению, пусть непривычному, может повредить, а бесталанному – помочь.
***У каждого моего птенца было свое несчастье. А я, счастливый человек, не знала, не думала о них. Человек безмятежной судьбы знает, конечно, о бедах, о том, что есть несчастные, а среди них и дети. Но жизнь устроена так, что несчастье счастливому кажется чаще всего далеким, порой даже нереальным. Если у тебя все хорошо, беда представляется рассыпанной по миру маленькими песчинками, несчастье кажется нетипичным, а типичным – счастье. Да, когда человек счастлив, ум как бы теряет осторожность, дремлет. Знание уступает место чувству, и, наверное, это справедливо. Счастье не будет счастьем, если оно каждый миг станет думать о беде и горе. Но правда трезвее благополучия. Пока есть жизнь, будет и беда. Будут аварии и землетрясения, будет смерть, она неизбежна, и будет, наверно, человеческая подлость – что-то не исчезает она никак. Да, несчастья – это неизбежность, но если все несчастья собрать вместе, как здесь, в интернате? Что же получится? Груды беды? Темный день? Мрак?
Что ж, выходит, так. И нет другого выхода, как развеять этот мрак, когда речь идет о маленьких людях. И еще: защитить от тяжелого легче, когда те, кого надо защищать, вместе.
А темный день… Главное, чтобы он не повторился у них, вот что. Темный день, беда, собранная в тучу, предназначена только для сердца учителя. Дети должны жить. Расти, радоваться. Слава богу, они плохо помнят свою беду. Многие и не знают о ней.
Что же касается меня… Я должна содрогнуться от этой беды. Я должна носить ее в сердце, что поделаешь, оно дано человеку не только для счастливых нош. Но я не имею права жить одним прошлым этих ребят. Только их тяжестью.
Мне поручили их осчастливить.
***Будь Коля моим собственным сыном, я страдала бы, наверное, меньше. Но именно потому, что он не был моим, и именно потому, что у Коли не было никого, я не могла простить себя.
***Нет, у этого городка был свой характер и свое лицо, просто я ничего не заметила по своему легкомыслию, как ничего не заметила сперва в своих ребятах. Выходит, к городу, как и к человеку, надо приглядеться, не спешить, присмотреться при разной погоде и – как к ребенку – при разном настроении.
***Когда не знаете, как поступать, поступайте естественно.
***<...>как ужасно, когда человек одинок – взрослый человек! – как ужасно, если ему некого обнять, некому поплакать, но как потрясающе ужасно, если человек испытывает одиночество с самых малых лет. Если он всегда одинок!
***Только помните: уметь признавать ошибки, выкладываться и любить.
***«Несчастье умягчает человека; природа его становится тогда более чуткой и доступной к пониманию предметов, превосходящих понятие человека, находящегося в обыкновенном и вседневном положении». Н.В.Гоголь
***Из суеверия, что ли, свои победы нормальный человек считает делом если и не обычным, то естественным и склонен их преуменьшать, а вот беды и несчастья – преувеличивать. Добивается чего-то, стремится к цели, мечтает о ней, а добился, будто так и надо и ничего чрезвычайного не произошло.
***– Иди ты на…! – кричал он с каждым ударом. – Иди ты на…! Иди на…!
А я, ошеломленная, приговаривала на его удары:
– Сева! Севочка! Сева!
Сильным, каким-то мужицким, драчливым движением он обрушился всем телом на мою руку и вырвался.
Дверь хлопнула, а я заплакала. От неожиданности, страха, бессилия. Завыла в полный голос.
Что делать, я тогда часто плакала. Мне многое было внове, а это – страшней всего – недетская детская брань, подобранная где-нибудь у пивнушки.
Теперь-то, десять лет спустя – как не похоже на Дюма! – пройдя многое и хлебнув разного, отвыкнув от слез и привыкнув к жесткости подлинной правды, я твердо знаю, что учитель должен уметь погрузиться в человека, и не всегда – далеко не всегда! – там, в глубине, найдет он благоухающие цветы, порой встретит слякоть, грязь, даже болото, но не надо пугаться! Надо браться за дело, закатав рукава, надо брать в руки мотыгу и, несмотря на тягость и грязь, оскальзываясь, спотыкаясь, заходя в тупики и снова возвращаясь, осушать болото, пока на его месте не зацветут сады, – вот достойное занятие!
Нет стыдных положений, есть стыдное – или стыдливое – отношение к делу, и я не раз ощущала особый прилив чистоты и ясности, становясь – не отворачивайте нос от этого слова, – да, да, ассенизатором ломких душ, с упоением вышвыривая из самых потайных закоулков дрянное, подлое, низменное, которого, кстати сказать, не так уж и мало едва ли не в каждом человеке.
Шараханье, испуг, публичная паника не самый лучший выход из положения для учителя, который услышал ругань или увидел гадость. Давай-ка за дело, да лучше втихомолку, но по-настоящему, без обмана – самого себя и тех, кто тебя окружает, – без липовых фраз, мнимых отчетов, суеты, восклицаний!
Честней и проще.
Ведь когда честней и проще, тогда и поражение простимее, объяснимее ошибки, неудачи.
Самое тяжкое в учителе, самое неизлечимое – коли он трясется за свой престиж, боится признать ошибку да еще в ошибке упрямится. Этот камень тяжек, немало колес побьется и покалечится о его упрямые бока, немало спиц лопнет, и самый для учителя тяжкий грех валить, пользуясь авторитетом профессии, с больной головы на здоровую, да еще ежели голова эта малая, ученическая…
Повторю снова, это – мое нынешнее, когда слезы мои пересохли, но не оттого, что иссяк родник, а оттого, что стала сдержаннее, а любовь моя разумней и сердце, выходит, опытней.
***«Процветание раскрывает наши пороки»
***Благие намерения предстояло поддерживать благими делами. Я думаю, и дорога-то в ад вымощена не намерениями, а намерениями неисполненными. Вот в чем дело.
***
Когда не знаете, как поступать, поступайте естественно.
А разве счастье имеет право опаздывать к людям?
Любовь не компот, её стаканами не измеряют.
– Пей, – пододвинул Иван – Железные руки Косте пивной бокал, до краев налитый черным вином. – Только до дна. Давай догоняй нас, а то мы далеко ушли.Костя Минаков большими глотками выпил полбокала терпкой, сладкой жидкости. Вино было местного производства. Винзавод принимал на переработку все дары окружающих лесов: яблоки, груши, терн, малину… Вино называлось «Петровское плодово-ягодное» и стоило семьдесят копеек бутылка. Оно было не очень крепким, пахло осенними прелыми листьями и растолченной дубовой корой. Костя любил его больше, чем отдающие бензином приторно-сладкие марочные вина.
после такого описания невольно потекут слюнки..
Женщина бросила цветы в урну.– Напрасно вы так, – сказал Костя. – Цветы не выбрасывают…– Красивый предрассудок. Не выбрасывают только деньги.
Зато дубы застыли гордыми крепостями лета. Их листва и не думала желтеть; ни один листочек, ни одна ветка не упали на землю. Если березки и осинки дрожат даже в это теплое безветрие, то дубы, словно нарочно, стоят не шелохнувшись, не издавая ни единого звука, будто они состоят не из тысяч листьев и веток, а высечены скульптором из единого куска зеленого мрамора. Лишь слышатся иногда отрывистые, резкие щелчки – падают желуди. Нет, не падают. Это дубы-завоеватели обстреливают землю, требуя новой жизни, зовут к себе своих будущих сыновей.
Он еще не понимал, что такое мера. Чувству меры люди учатся всю жизнь и часто уходят из нее, так и не научившись. Человек умирает не от болезней. Он умирает от того, что в чем-то не выдержал меры, хватил через край.
Все непьющие люди зануды, если не хуже. У них слишком много времени, чтобы все продумывать. Непьющие все знают, всех поучают. А пьющий вечно занят: когда пьет – ищет смысл жизни, а когда трезвый – думает, как бы опохмелиться.
Беспросветная жизнь ждала нас впереди. Работа – школа, работа – школа.
– Вот подожди… построим дом… Купим козу…Услышав о козе, отец затихал, и они начинали придумывать козе имя и гадать, какая она будет.
Император Веспасиан никогда не злился!
Вчера я ложку в столовой стянул… Мать сказала, что воровать – грех. А сама с фабрики нитки приносит.
– Ты любишь умничать, – буркнул наконец он. – А работать не любишь.
После миллионов смертей дешево ценилась простая человеческая жизнь.
— Завтра — на картошку! Я сделаю из вас людей.
— Вы считаете, достаточно перебрать кучу картошки, чтобы стать человеком?
..там, где начинается страх, кончается догадливость.
Взаимоотношения детей и родителей должны строиться на принципах равенства и взаимного уважения, только в этом случае они принесут обоюдную пользу.
Полные приключений годы детства кажутся теперь прочитанными в какой-то книге. Лишь осталось от всего этого тревожное чувство перед пустынной дорогой. Так и чудится, что вдали покажутся двое с козой, и мне придется держать ответ за все, что делал не так...
Лучшим средством для памяти, вопреки рекомендациям докторов и алхимиков, является золото, приложенное к внутренней поверхности ладони во время рукопожатия. Вместе с памятью улучшается характер, человек молодеет, сверкая улыбкой вместо мрачной гримасы недоверия. Воистину чудодейственное средство — наверное, потому такое дорогое.
Люди редко представляют этот мир без себя и совсем не верят в собственную гибель.
Подготовку к трудному испытанию — будь то судебный процесс, бега, соревнование по боксу, выступление в театре на Бродвее или смерть — ничем заменить нельзя. Полагаясь на свой опыт и несколько бравируя, можно сделать вид, что вы готовы. И все же, если вы не обрекали себя на изнурительный труд, готовясь к серьезному испытанию, вы понимаете, что в действительности-то не готовы к нему.
Мы ошибочно исходим из того, что если наш партнер любит нас, то он будет вести себя так же, как это делаем мы, когда любим кого нибудь.
Чрезмерная опека превращается в удавку.
В мужчине автоматически чередуются две потребности: то близости, то независимости.