ибо всякое предательство - это духовная смерть.
Война – это игра, начатая еще с детства. Люди жестоки с пеленок. Разве вы не замечали, господин генерал, как возбуждаются, как блестят глаза у подростков при виде городского пожара? При виде любого бедствия. Слабенькие люди утверждаются насилием, когда чувствуют себя богами, когда разрушают… Это парадокс, это чудовищно, но это так.
За неуспех и успех на войне надо платить кровью, ибо другой платы нет.
— Нет, ни на что я свое Замоскворечье не променяю, Касымов, — возразил Кузнецов. — Знаешь, сидишь зимним вечером, в комнате тепло, голландка топится, снег падает за окном, а ты читаешь под лампой, а мама на кухне что-то делает…
— Хорошо, — покачал головой Касымов мечтательно. — Хорошо, когда семья добрый.
Замолчали. Впереди и справа орудий приглушенно скрипели, скоблили по-мышиному лопаты зарывающейся пехоты. Там уже никто не ходил по степи, и не доносилось ни единого звука соседних батарей.
Сейчас все между ними сравнялось и все измерялось одним — огромным, окончательным, случайным, простым: несколькими метрами ближе или дальше, зоркостью пикирующих со своего смертельного круга «юнкерсов» в этой беззащитной и чудовищной пустынности целого мира, без солнца, без людей, без доброты, без жалости, до невыносимого предела суженного в одном ровике, подталкиваемого разрывами от края жизни к краю смерти.
— Будешь сопровождать его, Уханов. Сволочь, видно, основательная! — сказал Кузнецов с едким щекотным чувством оттого, что перед ним стоит вблизи живой, ненавистный даже в воображении гитлеровец. Да, он их всех вот такими и представлял и поэтому сейчас ни на минуту не сомневался, что в душе этого пленного не оставалось ничего человеческого, свойственного нормальным людям.
Между ними были пропасть страданий, кровь, отчужденная и непонятная друг другу жизнь, непримиримые, враждебные друг другу понятия. Между ними была война и приготовленное к стрельбе оружие.
Батальон искал боя, а боя не было. И это было самое страшное, что могло быть на войне.
Где-то в мире существовали теория вероятностей, всякие умные вычисления и расчеты средней длительности человеческой жизни на войне, были и расчеты количества металла, которое нужно, чтобы убить солдата. Очевидно, по этой теории роты, рассыпанной на высоте, уже не должно было существовать. Но она существовала...
«Ну никакого порядка на свете, — недовольно подумал Хемуль. — Вчера жарища, сегодня мокротища. Пойду-ка завалюсь снова спать».
Муми-тролль всегда больше всего любил самые последние недели лета, но и сам как следует не знал почему.
Пока Волшебник ел, все осмелились чуть-чуть приблизиться к нему. Тот, кто ест блины с вареньем, не может быть так уж жутко опасен.
“Всяк должен иногда остаться наедине с собой”
Да, кстати, ты не видел Ондатра?
- Он еще спит, - грустно ответил Хемуль. - Он считает, что незачем вставать так рано, и, в сущности, он прав.
Подумать только! Быть такой красивой и не получать никакой радости от своей красоты!
А на завтрак были оладьи, золотистые оладьи с малиновым вареньем.
Еще на завтрак была вчерашняя каша, на которую, однако, никто не польстился, поэтому ее решено было оставить на завтра.
Муми-мама с несчастным видом сидела на диване в гостиной.
- Что такое? - спросил Муми-тролль.
- Дорогое дитя, случилось ужасное, - сказала мама. - Моя сумка исчезла. А мне без нее не обойтись! Я искала повсюду, но ее нигде нет!
- Какой ужас! - согласился Муми-тролль. - Мы должны отыскать ее!
Начались грандиозные поиски, в которых отказался участвовать только Выхухоль.
- Из всего ненужного, - сказал он, - сумки - самое ненужное. Подумайте об этом. Время идет, и дни все так же сменяют друг друга, невзирая на то, есть ли у фру Муми сумка или нет.
- Без сумки она какая-то совсем другая, - сказал Муми-папа. - Когда Муми-мама без сумки, она словно чужая. Я никогда прежде не видел ее без сумки.
Дело не в том, кто владеет Содержимым, а в том, у кого больше прав на него.
Справедливость должна быть справедливой!
“Я просто сам не свой оттого, что у моей супруги пропала сумка. Я никогда не видел ее без сумки!”
“Кто ест оладьи с вареньем, тот не может быть таким уж страшно опасным. С таким можно говорить.”
— Какую мы получим награду, если найдем сумку? — поинтересовался Снифф.
— Все что угодно, — пообещала мама. — Я задам вам большой пир, а на обед у нас будет одно только сладкое и никто не станет ни умываться, ни рано ложиться спать!
Тут поиски возобновились с удвоенной силой.
“Всякие необыкновенности хороши, но только на время. Страшные истории, промокания, одиночество и все такое прочее. Но в конечном счете они не дают ощущения уюта.”
“Пожалуй, нелишне упомянуть, что в Муми-доме веревочные лестницы были под каждым окном: ведь выходить каждый раз через крыльцо — такая морока!”
Мама вырубает папу из кабинета...
О, какое счастье быть муми-троллем, только-только пробудившимся ото сна и пляшущим в зеркально-зеленых волнах, пока восходит солнце!