"— Убивать будут, хрен дозвонишься.
— Поэтому звони, когда убьют."
И дала себе самое честное слово, что с этой секунды перестану усложнять простое, а буду упрощать сложное.
Обязательно буду… Как только пойму, нафига мне был так нужен этот дурацкий штамп в паспорте…?
Рядом с ним я становилась увереннее и спокойнее. И мне понравилось. Безумно понравилось ощущение внутренней свободы. Словно кто-то перерезал канат, который держал меня все эти годы. Я больше не должна быть хорошей девочкой, женой и мамой. Я хорошая для себя и дочери, а остальным никогда не угодишь. И пусть говорят, что хотят. Плевать.
А что нужно для счастья мне? Не знаю... В четыре я мечтала, чтобы папино кругосветное путешествие подошло к концу; в шесть, чтобы мне дали хотя бы разок завернуть Лёшку в пелёнку; в семь, чтобы мама не рыдала, пока я стою на первой линейке... В десять, чтобы она никогда от меня не уходила... И пусть не все мечты сбылись, ведь если с папой и Лёшей у меня всё срослось, хоть и с небольшим опозданием, то мама так и простояла с влажными щеками на школьном дворе, но сегодня я счастлива. У меня впереди целая жизнь, семья рядом, и собственный ангел-хранитель, что неустанно наблюдает за мной и наверняка радуется каждой моей победе. Так чего ещё желать?
Что интересного могла представлять собой женщина, вышедшая за первого, сделавшего ей предложение, прожившая с ним почти всю жизнь, вросшая в него корнями, костями, всеми жизненными интересами? О чем ее, заметьте, никто не просил.
...Это было обычное утро – утро двух влюбленных людей, полностью принявших и друг друга, и этот живой, реальный мир. Где еда – не являлась ядом, дом – не нес в себе угрозы, любовь – не вызывала отвращения, рождение детей – не воспринималось тяжким, почти невыносимым испытанием, а люди – не казались сборищем жестоких негодяев и равнодушных дураков.
Обычный мир, пусть и не идеальный.
Такой, какой есть.
Другого не существовало.
Не было смысла его придумывать с помощью воображения, зато его можно было сделать лучше. Своими руками.
Никогда! Никогда не оставляйте женщину наедине с собственными мыслями! Они начинают думать, но, увы, не в ту сторону.
Разве я могу быть против?
Разве можно быть против любви?
Разве можно быть против счастья?
Или против… чуда? Ведь именно чудом мне казалось всё случившееся с нами в этот последний месяц года.
Когда-то я сказала Киру, что чудеса случаются только с теми, кто их заслуживает. И теперь мне было радостно осознавать, что мы, по-видимому, их заслуживали.
И какое же счастье само по себе хрупкое! Один неверный шаг, и все рушится, поселяет сомнения, обиду, страдания. Образовывая между вами огромную, гигантскую пропасть недопонимания. Но мы смогли все это преодолеть. И может быть “камни”, что встречались на нашем пути, были пройдены не зря? Иначе мы бы не знали цену своему счастью.
Как ты думаешь, о чем эта песня?
Я улыбнулась:
— О любви… наверно.
— А кому он признается в любви в этот момент, когда понимает, что конец близок?
Я с удивлением повернулась к нему. Отец Эмиля сидел в кресле все так жепрямо, но глаза его были уже открыты — он задумчиво смотрел прямо перед собой.
— Женщине? — предположила я.
— Может, и женщине… — пробормотал он. — А может, кому-то, кому не успел сказать этого раньше…
— Или тому, кому хотел повторять бесконечно… чтобы тот человек не забыл… даже когда его не будет, — добавила я.Тоска и предчувствие скорой трагедии, заложенные в бессмертную песню, заставляли что-то внутри неосознанно болеть, тревожно ворочаться в груди…
— Я никогда не говорил сыну, что люблю его, — неожиданно произнес Роберт Иванович. — Дочери — постоянно… а ему — нет.