Очень скоро он перестал удивляться. Ибо понял: какое там камни! — слезами и кровью оборачивались даже учения вдохновенных пророков, проповедовавших Добро и Любовь. Одни люди страдали и гибли ради этих учений. Другие ради них убивали. А иногда и не другие — убивали те же самые, не понаслышке знавшие неволю и муки за веру...
Он знал, что как следует, до полной безысходности, унизить может только любимая. Девушку не вызовешь на поединок и никакой силой не заставишь явить благосклонность. НАСТОЯЩУЮ благосклонность. Которую не купишь подарками и насильно не вырвешь...
Она-то надеялась постигнуть, как остановить, отбросить врага... да унести ноги. Ан выходило, что жестокость не одолеть без жестокости, свирепость — без ещё худшей свирепости... Где сыскать такое в себе?
Одно из веннских проклятий гласило: «Чтоб тебе всю жизнь есть хлеб, не матерью испечённый»...
Вообще-то, венны не жаловали состязаний, полагая их лишним поводом для обид. «Если я тебя одолею — ты огорчишься. Если ты одолеешь — я огорчусь. Зачем?»
Волкодав хорошо знал, что такое оскорбление и месть, что такое долг крови. Но вот обида... Обидеть может только друг. Обида — это когда тебя насмерть ранит кто-то, к кому ты успел привязаться...
Подобного с ним ещё не бывало.
У него дома считали верхом неприличия усомниться в человеке, с которым случилось разделить кров и еду. Хлеб свят. Вкусившие от одного хлеба — родня. Чем иногда кончалась такая доверчивость, Волкодав тоже отлично знал.
Мать вольна в своём детище: захочет — накажет, а то и проклянёт, тут даже Богам встревать не с руки.
Перед ним стояла девчушка лет десяти. Стояла и смотрела на него безо всякого страха: ведь рядом не было взрослых, которые объяснили бы ей, что широкоплечие мужчины с поломанными носами и семивершковыми ножами в ножнах бывают очень, очень опасны.
Да, в людских религиях был целый параграф в святых текстах о том, что женщинам любого возраста запрещалось калечить особей мужского пола. Должно быть, то была больная тема для святого, что их писал.