Наверное, просто с любовью в глазах мир немного яснее видится, а если не видится, слышится, чувствуется — глядишь, потихоньку уладится.
Он меня слушать не станет, а я спорить не буду. Не потому, что неправильно отцу перечить. Не поэтому, бабушка. Просто... сберечь хочу между нами что-то помимо правды.
Не припомню за мамой такой прямоты. Обычно они с бабушкой ходят вокруг да около. Знаю, боятся прямым словом друг друга случайно обидеть, а выходит наоборот. Разговор начинает раскачиваться, как порванная паутина на потолке, которая всю пыль поблизости собирает. И выходят не те слова, не тот разговор.
Главное, дом единый поставить, где муж и жена как два ската крыши — если крепко сошлись под одним коньком, никакая капля воды червоточиной не проникнет.
— Довольно, убейте меня. Я не понимаю, слышите, не понимаю, почему человек должен бежать от земли, на которой полезен? С которой сроднился, которую знает и хочет познать! Это абсурд, слышите?! С одной земли бегут, на другой умирают, на третьей меняют флаги — разве в этом суть земли?! Дарить жизнь и куда реже ее забирать — вот ее суть, слышите?! Вы не знаете, на что способна земля, а я знаю, слышите?! Дайте мне землю, и я докажу! Неизмученную, хотя бы горсть!
Когда все дороги ведут в никуда, настала пора возвращаться домой.
— Главным видней. Скажут воевать — пойду, куда денусь. Я присягу давал. Слово, как хошь, держать надо.
Ваня мигом отозвался:
— Дядь Жень, как же совесть...
— У нас в присяге про совесть не было. Дали приказ — шуруй, некогда обсуждать. Это тебе не наука, Ваня. Сказано убивать — иди, куда деваться.
Меняться нормально. Ненормально прятать и хоронить часть себя.
Мне начинало казаться, что у каждого человека, у каждого места есть нерассказанная история и прямо под поверхностью лежит давно похоронная правда.
Это моя работа, моя скорбь, мне её разливать по бутылкам и раздавать.