Прелесть изумруда как раз в этих самых вкраплениях. Когда смотришь на такой камень, кажется, что перед глазами разливается зеленое море. Эти включения
имеют эстетическую ценность. Можно сказать, пожалуй, что в изумруде в отличие от бриллианта чувствуется какая-то загадочность, тайная страсть. Если в легких дымчатых вкраплениях и таится жизненная сила этого великолепного зеленого камня, то можно предположить, что в нем заключен некий природный секрет.
Вы не дорожите своей жизнью. Чего вы добиваетесь? До войны люди, имевшие честь называться подданными императора, были готовы отдать свою жизнь за родину. И вы собираетесь обменять свою жизнь на презренный металл только потому, что в мире, в котором мы живем, правят деньги?
Во время работы в «Tokyo Ad» у него было ощущение, что он умер: дни — один за другим — проходили в суперсовременном, чересчур ярко освещенном офисе, где все были одеты по последней моде и занимались непыльной работой. А сейчас он, наверное, являет собой странное противоречие — человек, решивший умереть, сидит, потягивает коньяк и, наплевав на смерть, что-то еще ожидает от будущего.
Можно оценить мою жизнь в двести тысяч или в триста — разницы никакой. Деньги движут миром, только когда ты жив.
В профиль она выглядела очень привлекательно, носик с горбинкой был как точеный. Женщины с безвольно опущенными носами наводили на Ханио тоску, но к носу этой девушки претензий быть не могло.
Если мир трансформируется в нечто значимое, у кого-то может возникнуть мысль: а стоит ли жалеть о смерти? Другие могут подумать: раз мир не имеет смысла, чего тогда хвататься за жизнь? В какой точке сходятся эти два подхода? Что касается Ханио, то для него обе эти дорожки вели к одному и тому же — к смерти.
— А ты мняу нравишься! — сказал кот жеребцу. — Как тебя кличут?
— Морок. Правда, новый хозяин зовет меня «тварина», — ответил конь.
— Я Бальтазар. Друзья зовут меня Исчадие. Пойдем, познакомлю с остальными и расскажу, как испортил туфли твоему хозяину.
Нежный яд надежды — нет ничего хуже него.
Впустить в себя дух города — это позволить ему рассказывать истории каплями дождя, песней ветра. В случае с Питером я поняла, что мы сроднились, когда стук метронома первый раз отозвался в душе. Я не отсюда, но, мне кажется, память стен и улиц вплелась в мою ДНК, я чувствую гордость и щемящее чувство, что не имеет названия, когда стучит метроном в минуту памяти.
Первый цветок из разноцветных искр распустился в небе. Мы молчали, любуясь зрелищем.
Тук. Тук. Тук.
Память о павших богатырях Лукоморья.
Метроном в моей крови.
Кто-то переставляет людей, как фигурки на доске, играет судьбами, историей. Я не умею играть в шахматы, но точно знаю, что пешка может стать ферзем, если будет осмотрительной и сможет дойти до края поля противника.