Он был чужд всему этому,плохо осведомлён и не владел искусством приятной болтовни,к которой священники привержены не меньше,чем женщины,и в которую вкладывается поистине ребяческая обидчивость и заговорщическое,уклончивое хитроумие.
Но Нотарио, в чьей памяти, жёсткой, как картон, никогда не выравнивались однажды сделанные складки, держался с падре Силуверио по-прежнему недружелюбно.
О библиотеках и музеях никто не вспоминал; зато о разрушенных кафе и публичных домах скорбели искренне и глубоко
Амаро наслаждался своей властью безмерно; наконец-то он брал реванш за своё прошлое. Всегда и всюду до сих пор он был покорён чужой воле: в доме дяди, в семинарии, в белой гостиной у графа де Рибамар… Вся его служба в приходе была постоянным раболепным покорствованием, изнурявшим душу: он подчинялся сеньору епископу, епархиальному совету, канонам, уставу, который регламентировал решительно всё, даже содержание его разговоров с псаломщиком. И вот наконец у его ног это белое тело, эта преданная душа, над которыми он властвует, как деспот.
После первого же свидания на чердаке у дяди Эсгельяса она предалась падре Амаро беззаветно – душой, телом, волей, чувствами. Не было ни одной мысля в её голове, которая не принадлежала бы всецело сеньору настоятелю. Это порабощение не было постепенным: оно совершилось сразу, всецело и бесповоротно в тот самый миг, когда вокруг неё впервые сомкнулись его сильные руки. Можно было подумать, что поцелуи священника выпили, высосали её душу: она стала каким-то придатком его личности. И она даже не думала скрывать это; ей сладко было подчиняться ему, находиться в полном его распоряжении, чувствовать себя его рабой, его вещью, она сама хотела, чтобы он думал за неё, и с облегчением перекладывала на его плечи груз ответственности за себя, слишком для неё тяжелый.
И в то же время он беспрестанно твердил о славе и величии духовенства. Он с увлечением раскидывал перед ней россыпи сведений, почерпнутых из учебников, превозносил до небес значение и нравственное величие священства. В Египте, великом государстве древности, только священнослужитель мог стать царём! В Персии, в Эфиопии простой священник обладал правом свергать владык и венчать на царство! Кто ещё имел подобную власть? Не было такой нигде и нет даже в царствии небесном! Простой священник выше даже ангелов и серафимов, ибо ему, а не им, дано божественное право отпускать грехи! Даже сама приснодева Мария не имеет большей власти, чем он, падре Амаро! При всём почтении к величию царицы небесной он вынужден повторить вслед за святым Бернардином: «Священник могущественней тебя, о сладчайшая матерь Божия!»
сколько Амаро ни старался, он не смог пойти дальше двух четверостиший, хотя эти первые восемь строк дались ему с заманчивой легкостью. Можно было подумать, что естество падре Амаро только и вмещало что две сиротливые капельки поэзии; выдавив их из себя первым нажимом, он отдал всё, что имел; в нём осталась одна лишь чёрствая проза плотского вожделения.
Последний главный викарий, ни разу пальцем о палец для него не ударивший, не скупился на громкие похвалы старому аббату: – Вы – один из лучших Богословов нашего королевства. Бог предназначил вам епископскую митру, и мы ещё увидим её на вашей голове; вы останетесь в истории португальской церкви как один из крупнейших её архипастырей, Ферран! – Архипастырей, сеньор декан! Помилуй Бог! Для этого нужна отвага Афонсо де Албукерке или дона Жоана де Кастро! Мне ли брать на себя такую страшную ответственность перед господом!
Несмотря на большой нос и неказистый вид, аббат Ферран понравился Амелии с первого же раза. Её симпатия к нему ещё возросла, когда она увидела, что дона Жозефа принимает его без особой радости, несмотря на всеобщее уважение к его учёности. Дело в том, что, побеседовав с падре Ферраном несколько часов наедине, дона Жозефа решительно осудила его с высоты многолетнего святошеского опыта: – Он недостаточно требователен.
Бедная дона Жозефа! В первый же вечер по прибытии в Рикосу (так она начала покаянную повесть о своих грехах), став на молитву святой деве, она вдруг вспомнила, что забыла дома красную фланелевую юбку, которую обычно поддевала под платье, чтобы не застудить ноги…