Стоял прекраснейший весенний денек. Дул слабый свежий ветерок, а вверху ярко синели небеса. Гарольд хорошо помнил, что у себя на Фоссбридж-роуд он недавно щурился сквозь тюль на деревья и кусты, и на фоне горизонта они проступали обглоданными скелетами; а теперь, когда он шел по дороге, на вольном воздухе, на что бы ни падал его взгляд: на поля, сады, деревья и изгороди — все вдруг бурно тронулось в рост. Сень ветвей над головой украсилась молодыми клейкими листочками. Он удивлялся желтым облачкам соцветий форсайтии, стелющимся побегам лиловой аубреции, молодой вербе, трепещущей, словно серебристый фонтан. Из почвы проклевывались первые картофельные ростки, а на крыжовнике и смородине колыхались гроздья крохотных соцветий, похожие на сережки Морин. От богатства и многообразия новой жизни у Гарольда закружилась голова.
Гостиница давно осталась позади, а машин на дороге встречалось мало, и ему пришло вдруг на ум, как он все-таки беззащитен — один-одинешенек, без мобильного телефона… Если он невзначай упадет или кто-нибудь выскочит из кустов и набросится на него, кто услышит его крики? Рядом затрещали ветви, и у Гарольда сердце ушло в пятки. Он поспешил ускорить шаг и, оглянувшись, заметил всего-навсего голубя, мостившегося в древесной кроне. Постепенно он выработал свой ритм движения и почувствовал себя увереннее. Под его ногами расстилалась Англия, и ощущение свободы, прорыва в неведомое так бодрило Гарольда, что он не мог удержаться от улыбки. Он был сам себе хозяин в этом мире, и ничто не могло воспрепятствовать ему или попросить подстричь газон.
Справа и слева за изгородями раскинулись поля. Ветерок взъерошил деревья в соседней рощице, и она стала похожа на хохолок. Гарольду вспомнились собственные непослушные юношеские вихры, которые он каждое утро укладывал коком с помощью геля. Теперь его путь лежал в Саут-Брент, где можно было остановиться на ночь в недорогой гостинице. Оттуда по шоссе А-38 он доберется до Эксетера. Гарольд не помнил в точности, сколько это получается миль, но в прежние времена на машине, чтобы добраться туда, он тратил никак не меньше часа и еще минут двадцати. Гарольд выбирал дороги-однопутки. Кусты обступали их по обочинам такой высокой и плотной стеной, что он шел будто по дну рва. Его поражало, до чего молниеносными и агрессивными кажутся автомобили, если сам не сидишь за рулем. Непромокаемую куртку Гарольд снял и нес, перекинув через руку.
Вместе с Куини он бессчетное число раз ездил по этой дороге, но пейзажа не запомнил. Вероятно, тогда его целиком поглощали мысли о работе, о том, чтобы приехать, куда назначено, точно в срок, и местность за окном машины смазывалась в сплошной зеленый поток, а все холмы казались на одно лицо. Зато при ходьбе пешком здешняя жизнь представала ему совершенно иной стороной. Просветы в насыпях круглились, то взбегая вверх, то опадая, там и сям прерываемые шахматной доской полей, разграфленной живым частоколом или чередой деревьев. Иногда Гарольд останавливался полюбоваться. У него спирало в груди от богатства окружавших его оттенков зелени. Некоторые были густыми, бархатистыми, почти черными, другие, совсем светлые, отливали желтизной. Солнечный луч выхватывал мелькнувшее вдалеке окно автомобиля или, может быть, дома, и этот отблеск вздрагивал среди холмов, словно упавшая звезда. Как же так вышло, что Гарольд никогда прежде не замечал ничего подобного? Бледные цветочки, названия которых он не знал, заполонили вместе с фиалками и примулами подножия изгородей. Он не ведал, глядела ли Куини в те поездки в окно машины и видела ли она всю эту красоту.
«В машине пахнет чем-то сладким, — принюхавшись, сказала однажды Морин. — Фиалковыми леденцами».
После того Гарольд стал возвращаться домой вечером с открытыми окнами.
Он не спеша шел все дальше и дальше. Смирившись со своей тихоходностью, Гарольд целиком отдался радости движения. Горизонт вдалеке был похож на полоску, проведенную кистью, синевато-прозрачную, словно вода, без вкраплений домов и деревьев. Иногда он расплывался, как будто земля и небо просочились друг в друга и стали двумя половинками единого целого. Гарольд миновал два грузовика, застрявшие нос к носу, и их водителей, поглощенных спором о том, кому из них давать задний ход, чтобы пропустить другого.
Ольга Богатикова – «Дом чудной на улице Лесной»
Посреди этого ужаса стоял председатель ТСЖ и с безысходностью рассматривал развернувшийся коммунальный ад.
– Аристарх Семенович, что случилось? – спросила я, зажав нос и изумленно оглядываясь по сторонам. – Русалки снова затопили соседей?
– Затопили, – кивнул домовой, продолжая разглядывать испорченные стены. – Но не русалки. На седьмом этаже стояки прорвало – канализационный и водяной. А в сорок второй квартире еще и трубы – все, что были. Даже батарея подтекает. Там теперь не этаж, а Венеция.
– Я смотрю, Венеция здесь повсюду, – покачала головой я. – В сорок второй, говорите? Не та ли это квартира, из которой позавчера балконное окно вывалилось? А три дня назад что-то взорвалось?
– Она, – со вздохом кивнул Аристарх Семенович. – Ты, Алиса, когда к подъезду шла, аварийную службу не встречала?
– Нет.
– Я тамошних ребят вызвал полчаса назад, а их нет и нет. Я уже упарился воду магией держать! И русалки, как на грех, с работы только вечером вернутся…
– Давай-ка, Семенович, я тебя сменю. – Звонко шлепая ногами по разлившимся лужам, подошла Глафира Григорьевна. – А ты аварийщиков поторопишь.
Домовой кивнул и, уступив место колдунье, ушел в свою квартиру. Соседка взмахнула рукой, и струи, бежавшие по стенам, стали значительно меньше.
– Давненько у нас такой аварии не было, – сказала она. – Не дом, а водопад!
– Странно это все, – заметила я. – Последние полторы недели в сорок второй квартире чего только не случалось! Глафира Григорьевна, ее жильцы, случаем, не прокляты? Не могли они насолить кому-нибудь из соседей-колдунов?
– Конечно могли, – усмехнулась старшая по дому. – Ты с ними знакома, Алиса?
– Нет.
– Повезло. А я знакома, и Аристарх тоже. Эти Любка с Витькой страсть какие шумные, как дебоширы с девятого этажа. То дерутся, то музыку на полную громкость включают, то спирт самодельный гонят, то дискотеки устраивают. С ними второй месяц половина дома воюет. А больше всех Аркадий Петрович. Он от них как раз через стену живет.
– Да вы что! – ахнула я.
Соседка махнула рукой.
– Не повезло ребятам, да. Прочие-то колдуны свои квартиры чарами тишины окружают, до шума и криков им дела нет. А Петрович таким колдовством не владеет. Сама знаешь, его магия особенная. Причем настолько, что лучше бы ее не тревожить. Он Любке с Витькой два раза замечания делал – по-своему, добродушно. Те и подумали, что Аркадий наш – старик безобидный, а потому начали ему нарочно гадости делать. То музыку ночью включат, то мусор возле двери вытряхнут, то саму дверь дрянью какой-нибудь испачкают.
– Аркадий Петрович, стало быть, рассердился, – понятливо кивнула я.
– Именно. Разбудили бестолочи Лихо. Он к ним на днях в гости зашел – по душам поговорить да помириться. А они его такой бранью окатили, что он рассвирепел. Очки с носа снял да и заглянул своим оком им прямо в глаза. С тех пор в их квартире свистопляска и творится.
– Выходит, из-за этих двоих весь дом пострадал? – возмутилась я. – Сегодня потоп, а что завтра? Пожар? Перестрелка? Нападение террористов? Сколько времени их будут преследовать несчастья?
– Ровно семь лет. По поводу террористов, Алиса, можешь не волноваться, мы их сюда не пустим. А вот с другими неприятностями сложнее. Аркадий явно был на соседушек очень зол, а потому несчастий напустил по полной программе. Удивительно, что они еще живы.
Я покачала головой.
– Глафира Григорьевна, можно ли проклятие Лиха как-нибудь отменить?
– Можно, – меланхолично кивнула колдунья. – Для этого надо выколоть Петровичу глаз.
Я вздрогнула.