Сорок лет прожито, какую Бог послал, такая есть. Я вот на концерты уезжаю, в тот же день думаю, как она там одна, что с ней. В гостиницу приеду, позво-ню. Узнаю, что с ней все в порядке, и сплю спокой-но. Срослись мы, одна жизнь у нас. Тяжелая, мука, а не жизнь, но одна на двоих и другой нету.
— Моя гордость страдает не в том случае, когда я кому-то облегчаю жизнь, — а в том, если кто-то усложняет мою.
Нам нравится думать, что мы ниспосланы сюда с некой возвышенной целью, но на самом деле мы — лишь песчинки на одном из тысяч и тысяч огромных пляжей мира, не то реально существующего, не то мимолётно увиденного кем-то во сне.
У каждого человека должно быть право на свои секреты. Невозможно узнать человеке совсем все до конца. Ты сойдет с ума, если будешь пытаться.
– Логика подземцев находится на смутной грани между здравым смыслом и безумием.
Все мы когда-то были детьми. Беззашитными человечками на попечении старших. Интересно,как из таких милых созданий вырастают жуткие монстры? Злые,ненавидящие всех вокруг, любящие лишь себя, деньги и власть. Что с ними не так? Откуда эта жажда крови и могущества?
По Его мнению, у любви есть только два состояния: фаза сумасшедшей влюбленности, когда доминируют романтические влечения и интенсивное желание, и фаза глубокой привязанности в сочетании с эротикой и сохранением верности, что уже порой бывает довольно трудно и мучительно. Если на смену первой фазе приходит исключительно пустота и скука - значит, любви нет и не было. Ни слабой, ни сильной. Никакой не было и нет.
Об очень разговорчивых (вроде дяди Моргана) она говаривала: «У него язык подвешен за середину, а оба конца работают».
А вы замечали, – сказала я задумчиво, когда ребята замолчали, – что, когда пытаешься объяснить родителям или другим взрослым, какую жизнь хочешь, они все улыбаются снисходительно и говорят что-то в стиле: «Тебе же семнадцать». Как будто мой возраст уничтожает весь смысл моих слов. А я вот думаю. Может, в семнадцать мы самые правильные вещи говорим и хотим? Не вообще и не всегда, но о будущем, об идеалах? И я не понимаю, почему от меня отмахиваются, как от мухи, когда я говорю о честности, порядочности, человечности? Будто это что-то несовместимое с жизнью. Знаете, как в детстве, когда после какого-то возраста перестаешь верить в волшебство. Как будто для взрослых важно, чтобы ты перестал верить в свои идеалы, и тогда ты будешь достоин того, чтобы к тебе прислушались. Но то, как я размышляю сейчас… Я не знаю, хватит ли у меня смелости и веры, чтобы не забыть об этом в сорок. Мне кажется, наш возраст самый честный. Нет никого смелее и одновременно уязвимее, чем семнадцатилетние.
Цербер конопатый!
Нельзя упускать жизнь, нельзя по ней плыть, нельзя стоять на обочине и ждать, что кто-то за тебя все решит и потащит радоваться. Надо наслаждаться каждым мигом и брать от жизни все, щедро отдавая в ответ свои эмоции, улыбки, радость, тепло общения. Надо согревать тех, кто рядом, и тогда они согреют тебя в ответ.
Коль уж ты теперь мой лучший друг, предлагаю выпить на брудершафт.
-- Это когда целуются вместо закуски? – скептически осведомляется он.
Увы. Они все губят каблуками. Надо, чтобы кто-нибудь объяснил им: обнаженная женщина на котурнах не может стать объектом страсти, это взаимоисключающие вещи. Она должна быть босой... Маленькие легкие ступни, которые хочется согреть в ладонях, а не убийственные каблуки, нацеленные на твои беззащитные яйца.
Они все – все эти начальники, Минато, Танабэ, Ногути, Такахаси – не любят своих званий, точно стесняются их. Они называют себя врачами. Как себя чувствует врач, отнимающий жизнь? Когда какой-нибудь ассистент впрыскивает «бревну» сыворотку с бактериями чумы, что он чувствует? Он убивает, убивает безжалостно. «Мы на войне», – говорит его внутренний голос. Нет, дружок, мы не на войне. Мы в госпитале, и эти люди ничего тебе не сделали. Вводи им тиф, бросай в них бомбы с возбудителями газовой гангрены, выкачивай из них кровь, вводи им воздух в вены. Смотри, как они себя ведут, и записывай, записывай, не упусти ничего, дружок.
Зачем плыть вперед, если все, что тебе дорого, осталось позади?
Космическое мировоззрение показывает, что Земля - сущая пылинка. Но эта пылинка нам дорога, и пока что нас нет другого дома.
Стоит женщине выйти за пределы общепринятого, и у нее будут неприятности.
Почему-то ожидание от жизни и окружающих исключительно плохого часто считается искушённостью и чуть ли не мудростью, хотя на самом деле это обычный пессимизм и попытка создать иллюзию контроля, чтобы не так страшно было болтаться в лодке жизни по её непредсказуемым волнам.
На Корсике семейные узы так сильны, что иногда толкают человека на преступление.
– Мир дому сему, – небрежно бросила матушка.
С этих слов ведьмы обычно начинают все свои знакомства. Крайне удачная фраза – она сразу заставляет людей задуматься, а что еще эта женщина может пожелать сему дому.
– Кристалл времени – это миф, – горячо возразил биормец. – Повернуть время вспять и отменить нежелательное событие невозможно!
А люди только и делали, что смотрели на броские «куклы» суровых, но справедливых комиссаров и приемщиков, плохих евреев и морисков, мудрых короля и королевы, почти божественного Папы Римского, и никто не понимал, что это все — лишенный всякой практической пользы театр. Что его блеск и мишура служат лишь одному — отвлечь от созерцания всегда правдивых часов самой жизни.
Недели, последовавшие за первым приемом, оказались нелегкими, и Скарлетт не так-то просто было делать вид, будто ей глубоко безразлично общ
Пчела и мышь
Пчела встретила мышь и сказала:
– Давай построим дом.
– Не буду, – сказала мышь Лучаг. – Тот, кому ты отдаешь твой чудесный мед, пусть строит для тебя зимний дом. У меня есть маленький домик под землей, куда не проникает ни холод, ни ветер, а ты будешь несчастным созданием, которое ветер будет швырять между деревьями.
Такая жажда заслужить чужое уважение рассердила Флору. Она поняла, почему Премудрые презирали ее породу: потому что они стыдились себя.