Оказывается, есть люди, считающие, что если ты гений, то тебе можно все.
По-моему, легко придерживаться высоких моральных принципов, пока это не коснулось лично тебя.
Антропоморфизм и дегуманизация - это две стороны одной медали
...мы сами создаем своих монстров.
Это был самый пустынный город на свете. Он напоминал декорации для съемки довольно плохого голливудского ковбойского фильма и наводил на мысль, что его жители (две тысячи человек, согласно путеводителю) вдруг собрали пожитки и ушли, оставив свой город одиноко стоять на пронизывающем ветру и палящем солнце.
- Ладно, понял. Написано здорово. Но чет меня раздери...
- А подробнее?
- Это... Не знаю. Зараза.
- Если ты к старости надумаешь подыскать для себя другую работу, постарайся, чтобы она не была связана со словом.
Быть нравственным значит: быть доступным страху в самой высокой степени, страх есть сила и власть
Странное, обаятельное впечатление производит на нас в пору молодости, комната всякой молоденькой девушки, и особенно комната той, в которую мы влюблены.
Мозг, роднящий нас с оленем, убеждает убегать, когда ситуация слишком опасна. И мы бежим. Порой прямо под колеса автомобиля.
Прозрачность — прекрасная вещь. Пока не начинаешь понимать, что она основана не столько на внутренней честности, сколько на отсутствии воображения.
За двадцать веков все человечество так и не могло даже толком установить, что же влияет на настроение женщины. А ты у меня спрашиваешь.
Каждое детство чревато озорной смертью со своих скользких, обрывистых, острых краев...
Кто бы что ни говорил, но талант лучше всего сочетается со связями, от этого святого союза рождается такое приятное и желанное всеми нами благосостояние.
За окном снова полыхнула молния. Все небо затянули тучи, и поэтому казалось, что уже наступил вечер. Хотя было еще часа три, может быть, половина четвертого.
Иногда надо сказать:"Всё, я сдаюсь. Неси меня, река". И река тебя выносит туда, куда ты сам бы никогда не доплыл.
сейчас я буду лютовать!
Мне всегда казалось, что столь древнее сообщество, зародившееся в античной Греции и состоящее из людей, чья цель – править миром, должно бы вершить дела в каком-нибудь храме или как минимум старинном каменном особняке. Вместо этого они восстанавливают образчик местной архитектуры.
... Три вещи никогда не возвращаются обратно: время, слово и возможность.
...Три вещи не следует терять: спокойствие, надежду и честь. Три вещи труднее всего сказать: я люблю тебя, прости и помоги мне...
Совершенно очевидно, что бывают периоды, когда мир шатается, и правильные слова, сказанные там, где их услышат, могут сдвинуть его туда, куда надо говорящему.
— Обычно, когда я говорю, что не собираюсь вести с вами праздные разговоры, то рассчитываю, что меня услышат.
— Я вас услышал, — проговорил Ренельд, глядя вперёд. И вдруг сунул руку за пазуху. Вы сказали, что будете разговаривать со мной только после извещения с приказом явиться на допрос. Вот вам извещение. По всей форме.
Миллер сравнивал Париж со шлюхой, но Гавана еще большая шлюха - предлагает себя только тем, кто платит ей болью и отчаянием, но и тогда не отдается полностью, и тогда не допускает к самой сердцевине своей сути.
— Кит, — спросил мамору, когда они вынырнули к солнцу, — а тебе не одиноко там, на далекой глубине?
Кит снова ничего не ответил.
— Ты такой большой. Наверное, твое одиночество тоже большое, — как ни в чем не бывало продолжал мамору.
— Сто сорок морских ежей! — громкоголосо ответил Кит. — Я огромный и мне никто не нужен. Разве не видишь, что мне никто не нужен? — повторил он. — Я сам себе Кит!
— Ну не знаю… — ответил мамору. — Вот Океан тоже огромный, но и Океану бывает одиноко.
Понимаете, когда о социализме говорили в XIX веке люди, скептически настроенные по отношению к этой идее, враги социализма. Скажем так, скептики – ну, Гейне, Достоевский, Алексей Константинович Толстой – кто угодно, – они думали так, что при социализме будет унылая жизнь, не будет искусства, красоты, не будет любви и нежности, цветов, ветки черемухи, но уж накормить-то накормят, вот ради сытости все это и затевается, говорили они. Так вот весь ужас в том, что накормить не смогли.
But it is not (usually) the ideas of philosophers that change reality; nor, conversely, is it the practice of ordinary people. What changes history, what kindles revolutions, is the meeting of the two. A lofty mind — that of the Abbe de l’Epee — had to meet a humble usage — the indigenous sign language of the poor deaf who roamed Paris — in order to make possible a momentous transformation. If we ask why this meeting had not occurred before, it has something to do with the vocation of the Abbe, who could not bear to think of the souls of the deaf-mute living and dying unshriven,
Никогда не стыдись того, кто перед тобою злословит ближнего, но лучше скажи ему: "Перестань, брат, я ежедневно падаю в лютейшие грехи и как я могу его осуждать?" Ты сделаешь таким образом два добра и одним пластырем исцелишь и себя и ближнего.