Герман шел вперед. Куда точно, он не знал. Поэтому шел себе и шел, да и все.
Кожа - это зеркало души, экран, на котором можно наюлюдать происходящее в глубинах нашей души на уровне подсознания
- Сейчас приедем в посольство, - сказал ей Генрих, - попросим водки. Стопку. Или сразу графинчик. Да?
- Угу. Потом позовём медведей.
- Зачем медведей?
- А зачем - водку? Я её терпеть не могу.
Человеческий разум - это чудо-механизм, и даже когда его детали заедают или ломаются, он все же работает. Но если колотить по всем шестеренкам кувалдой...
Зачем нам искать чудовищ, если они рядом с нами?! Вернее, внутри нас.
Увы! Самое жалкое убожество — убожество характера — часто глубоко скрыто и обнаруживается лишь при длительном общении.
– Представь, что нас здесь только двое, – неожиданно предложил юноша.– Я пытаюсь…– Представь, как все они изнывают от зависти.– Конечно, ведь на меня обратил внимание сам «мистер-декабрь»! – проворчала Варя.– Глупышка, я имею в виду каждого из находящихся в этом зале мужчин.– Я… я оттопчу тебе все ноги… – прошептала смущённая девушка.– Вот это навряд ли, – губ Троя коснулась восхитительная улыбка.
Будущее исчезает не тогда, когда ты чувствуешь приближение смерти, а тогда, когда дни становятся неотличимы друг от друга, когда оно перестаёт таить в себе неизвестность, перестаёт будоражить воображение. В самом деле, сколько бы ты ни прожила, ты будешь жить в этой квартире, спать на этой кровати, даже надевать по утрам будешь ту же одежду, потому что зачем покупать новую — не так уж долго осталось носить ту, что есть.
Сколько бы ты ни прожила, ты больше не встретишь новых людей, а если встретишь, то не запомнишь.
Спорить с дедушкой – дело бесполезное.
В самые важные минуты человек всегда один, думала Луиза. Когда речь идет о жизни и смерти, когда надо принимать главные решения, другой ничего не значит.
Я не нахожу ничего плохого в том, что молодой ученый, как это можно заметить даже в моем пересказе, слегка кокетничает эрудицией. Позже ученые стали кокетничать безграмотностью и дошли в этом деле до подозрительной естественности.
Пустяки-то и помогают в жизни больше всего.
На самом деле, жителям Гнилоустья (и мне в том числе) по больше части было наплевать, кто сидит на троне и что вообще происходит в высшем свете. Но этот Орден… Они ведь фанатики. А фанатиков я ненавидела всей душой. Потому что слепая вера в идею превращала их в чудовищ, способных забыть о милосердии, о любви, о семейных узах. Из-за нетерпимости ко всему, что отличалось от их установок, страдали невинные.
Он был подобен художнику, рожденному творить, только холстом ему служила мода, а кистью были товары, которые он умел координировать с уникальным чувством стиля.
Пусть в этом чудесном шале Тука-Негры будет случаться по тридцать адюльтеров за сезон, а при благоприятной погоде и все сорок; пусть большинство будущих завсегдатаев курорта окажутся людьми благовоспитанными, но отнюдь не высоконравственными… Пусть так. Но как мог отец Аугуст Вилабру знать об этом? Он всего лишь освятил все помещения курорта со спокойствием, зиждущимся на простодушном неведении.
– Столько добра… – Рене вытерла мокрые щеки. – Так много людей помогают нам. Они не знают о нас ничего – только то, что мы в беде. Я читала роман Кормака Маккарти о конце света. Люди охотятся на собак и друг на друга, жарят новорожденных – все это ужасно. Доброта нужна нам так же, как и еда. Она дает нам то, без чего не прожить.
Время не лечит, оно притупляет чувствительность.
– Ты жену любишь? – спросил Тед. Ли, похоже, не очень жаждал беседовать с Тедом, а может, просто думал о том, что не оправдал надежд своей супруги Марты.
– Да, – наконец ответил он. И это была чистая правда.
– Тогда у тебя есть все.
Мне уже и книжки дали. Некоторые интересные, с картинками, а другие – заумные, жуть! Ни словечка не понимаю. Там все слова такие… Ну вот как вы иногда говорите. Ничегошеньки не понятно и хочется в глаз дать!
«По тому, как человек берет в руки Книги, открывает, закрывает и перелистывает страницы, можно сказать, действительно он их любит или нет».
Вся дрянная продукция производится государственным сектором или регулируемыми отраслями. Все качественные вещи производятся частными предприятиями с небольшим участием государства или вовсе без него.
- Так оно и есть. Вы, наверное, думаете, раз русский - значит, враг. Когда-то он был моим врагом, а потом мы подружились. Когда меня проверили, нагрузили оборудованием и боеприпасами, я через Канаду и Аляску направился к Берингову проливу, пересек его под водой и покатил в Сибирь. На связь с базой я выходил редко, чтобы меня не обнаружил противник. Мне поручено было уничтожить несколько объектов, но, как выяснилось, все они были нейтрализованы без моего участия. Вскоре после того, как я достиг первого
объекта, связь с базой прервалась и уже не возобновлялась. Прервалась, и все. Сначала я решил, что произошло временное нарушение связи, а затем пришел к выводу, что причина куда серьезнее. Быть может, моя страна потерпела поражение; быть может, военные центры зарылись еще глубже под землю. Как бы то ни было, сказал я себе, свой долг я исполню до конца. Я был патриотом, натуральным ура-патриотом. Вы понимаете меня?
- Я изучала историю, - ответила Синтия. - Поэтому я вполне понимаю вас.
- Я двинулся дальше. Все мои цели оказались уничтоженными, так что я занялся поиском, как тогда выражались, вероятного противника. Я прослушивал эфир, надеясь уловить сигналы секретных военных баз. Но сигналов не было - ни наших, ни вражеских. И вероятного противника тоже не было. По пути мне попадались группки людей; завидев меня, они бросались врассыпную. Я не преследовал их. На роль противника они не годились. Не станешь же тратить ядерный заряд на то, чтобы поразить горстку людей, - в особенности если их смерть не обеспечит тебе тактического преимущества. Я проезжал по разрушенным городам, в которых обитали остатки человечества. Я видел огромные воронки в несколько миль в поперечнике; меня окутывали клубы ядовитого тумана; под мои колеса стелилась выжженная до основания
земля, на которой не росло ни травинки, и лишь кое-где мелькали чахлые деревца. Я не могу передать вам своих чувств, не могу описать, как это все выглядело. Наконец я повернул обратно и не спеша направился домой. Торопиться теперь было некуда, и мне о многом надо было поразмыслить. Я не стану излагать вам своих мыслей. Скажу только, что патриот во мне умер. Я излечился от патриотизма.
«Без женщин, – беспомощно думал Марлоу, – мужчины становятся лишь безжалостной пародией на человека».
Хюгге - это радость от простых, уютных моментов жизни
Справедливость и есть высшая добродетель.