Мало кто провожал детей старше пяти лет в садик – разве что в семье имелась бабушка. Но это было редкостью и роскошью. Непозволительной.
В этот момент я почувствовала, что настроение, которое у меня и так застыло на отметке «ноль», поползло в сторону минус бесконечности.
«Мой дядя самых честных правил!» — улыбнулась я, вспоминая чудом не забытые со времен освоение школьной программы строчки из «Евгения Онегина». В моем случае «правил» — это глагол.
— Извинения приняты, — буркнула я, отхлебывая вино, — И таки шо? «Извини» в карман не положишь и на хлеб не намажешь. «Извини» не булькает и на палец не надевается!
В этот момент я почувствовала, как внутри меня очень сильно накипело. Причем так, что крышечка уже стала подпрыгивать.
Слухи распространялись быстро и незаметно, как вши в дружной детсадовской группе.
Как говорила мне одна моя знакомая, работавшая врачом: «До постановки окончательного диагноза, постарайся снимать симптомы!»
Лучше плакать в «БМВ», чем радоваться на остановке.
Мимо нашего окна пронесли покойника. Все бы было ничего, если б не восьмой этаж!
Если я тебя сейчас не убью, то можешь отмечать этот день как второй день рождения.
Когда судьба повернулась к тебе спиной, пни ее как следует!
Какая жизнь, таков и юмор!
– Мы не за ответом. Вас приказано казнить… – вздохнул тюремщик, открывая замок на моей явно не золотой клетке.
– Какая прелесть! – улыбнулась я, захлопывая книгу. – Сейчас яблоко доем, и пойдем казниться.
Даже ежику, перебегающему автобан, на определенном этапе маневра становится понятно, чем все это закончится. Но даже у давленого ежика есть шанс напоследок проткнуть колесо.
За неимением бриллиантов скромность вполне может сойти за украшение девушки!
– Да ладно тебе, – отмахнулась я. – Ты никогда не жил в моем мире и не вставал в семь утра на работу! Сначала лень оторвать голову от подушки, потом зависть, что кому-то сегодня не надо на работу, чуть позже – гнев, мол, какого фига я вообще должна тащиться куда-то ни свет ни заря? Опустошаешь все запасы съестного, как в…
— Кстати, госпожа чародейка, — прежде чем уйти тихо и по-свойски зашептал Боуз, — когда вы вернете мои домашние туфли?
— Никогда.
Проклятая честность!
— Понравились?
— Еще вчера выбросила.
— Ты решила меня отравить и тут же справить поминки? — тихо спросил он, следя за дрейфующим перед лицом светящимся кругляшом.
— Было бы неплохо, но в этом нет никакой романтики.
— Тогда зачем?
— Летисия считает, что тебя можно соблазнить, если хорошо накормить, — немедленно ответила я.
— Соблазнение предполагалось на столе? — Он помахал рукой, намекая на украшенную огнями столовую.
— Вообще-то, за столом, но точное место я забыла уточнить.
— Хорошо, потому что я с сюрпризом. Даже с двумя.
— С сюрпризом, как с прибабахом? — съехидничала я.
Только зверей можно оправдывать их природой. Разве не для этого боги дали нам разум – чтобы мы могли подняться над своими инстинктами?
Воюют владыки, а страдают невинные.
— Так что, мы уже можем праздновать?
— А чем вы до этого занимались? — намекнула я на почти осушенный графин с игристым вином.
— Нервы лечили, госпожа темная феечка, — вздохнул счетовод и потер пальцем покрасневший глаз. — Знаете, как страшно за вас было, а успокоительную настойку выпили еще на прошлой неделе.
Ревность – одна из самых мерзких и низких вещей, какие только бывают на свете. Мелочное порождение собственничества, толкающее на страшные слова и страшные поступки. Её считают катализатором для любви, но на деле она никак не может им являться: потому что в любви не должно быть ничего мерзкого.
Да, то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Но не обязательно убивать тело, чтобы убить душу. Если после контрольного выстрела судьбы ты не умираешь, твоё место просто занимает кто-то другой: очень похожий на тебя, но куда более сильный. А ещё куда более циничный, равнодушный и злой.
Как же часто родители ломают наши жизни. Даже самые любящие. Чем больше они любят нас, чем больше мы любим их – тем больше на нас давит груз обязательств, желания соответствовать ожиданиям и чувства вины, если не соответствуешь; тем больше ты превращаешь в нерушимую заповедь последнее, что родитель успел сказать или сделать, прежде чем бросить тебя навсегда.
Порой мы не понимаем ни того, чего на самом деле хотим, ни того, что на самом деле принесёт нам счастье.