Это, оказывается, огромное счастье — что есть вещи, которые не меняются, что бы ни происходило в мире вообще и с тобой лично.
Как говорят, храбрость – это дрессированная трусость. Вот мы свою и дрессируем.
Когда начинаешь новую работу, нельзя помнить про былые достижения. Да я и не помню, это уже не мое, сделала – отпустила. Все, ушло в историю. Не имеет ровно никакого значения все, что было достигнуто до этого момента. Ни-ка-ко-го, – произнесла она по слогам, усиливая значение. – Новое дело – это всегда все заново и так же мучительно страшно, что не получится, как и в первый раз. И важно только то, что ты делаешь в этот момент. Снова надо доказать самому себе, что ты что-то можешь.
Какое же количество глупостей и непоправимых трагедий творят люди от неумения, а чаще просто от нежелания слышать и понимать другого человека!
Не оспариваю того факта, что Туркаева – это имя, звезда и, несомненно, талант. Но характер у нее дерьмо, а центропупие зашкаливает во вред работе.
– Артист не может иметь такую фамилию. Такую артистическую фамилию, извините, даже в рот брать неприлично.
Никогда прежде, никто из людей не прикасался к ней там, где сейчас хозяйничала разбойная рука герцога Карлайла.
Спустя секунду, Анна ощутила руку Чарльза в шокирующей близости от своей женственности.
– Я? – сказать, что я удивилась, ничего не сказать. Наверное, только чудом с моего языка не сорвались слова, которыми приходящий плотник удостаивал крышу нашего замка. – Ну, какая из меня фрейлина?
Но мне вдвойне приятно будет помогать Ханне, зная, что думая о принце, она думает не только о большой и, надо думать, неудобной короне, но и о мужчине, которому эту корону предстоит надеть.
Во время заседания ассамблеи ООН вошла уборщица и сказала:-Люди мира!На минутку встаньте.
— Сейчас ему нужна лишь няня. Позже наймём учителей. — отмахнулся Джефферсон. — Главное, ребенок должен получить достойное образование и
воспитание.
— Вы не правы, герцог. — тихо прошептала, с нежностью смотря на малыша. — Ребенку нужно тепло и любовь
Так я всегда ходила по своей квартире ночью. Слышимость в "панельке" была такая, что я прекрасно могла разобрать слова соседей сверху.
Как объяснить мужчине, что есть такая вещь, как женская интуиция? Что она прям вопит об опасности, заставляя просыпаться по ночам?
Посмотрели? Поехали! А то уже от постоянной тряски в голове стоит равномерный шум, болят бока от ушибов и нижние девяносто уже стремятся принять форму сиденья кареты.
Ладно, будем лежать, и мечтать о вкусном завтраке. Под бодрое бурчание живота мечталось как — то не очень мечтательно, поэтому решила ещё раз заняться сбором разведданных.
– Возвращение дурдома, – прокомментировал Дрю. – Чур, я в первом ряду! – А я пошла, пожалуй! – быстро оценила ситуацию соседка. – А то еще шальным фаерболом прибьет. – В шкаф! – рявкнула я на Кристиана.
– У тебя там моль заложника взяла, – сообщил он мне и направился к выходу.
Рикард! – проорала я так, что немногочисленные прохожие обернулись в нашу сторону. – Если бы у тебя был фамильяр, он был бы жирафом! Когда до тебя дойдет, что мне плевать на твой опыт? Оставь! Меня! В покое! Ты мне не нужен! Я тебя больше не люблю!
у законников обед состоит из допроса и кусочка чистосердечного признания
– Дети растут. – А мужчины – нет. Перетягивают повзрослевших детей, как канат, и думают, что раз заработали высокую должность и длинный отпуск, то могут диктовать всем свои правила.
Я не слишком-то верю в любовь. Как по мне, брак – договорной союз двух взрослых людей. Они договариваются жить вместе и растить детей. Любовь, страсть – это какие-то слишком эфемерные понятия, чтобы можно было на них полагаться.
Рикард осторожно постучал в дверцу шкафа: – Моль, выходи! Я тебе шубу принес. А моль хриплым басом послала его… далеко. – Невоспитанная, – фыркнул Рикард, пытаясь открыть шкаф. – Еще и сопротивляется, насекомое!
Сырочек, ты чего бушуешь? – Рикард перегородил мне дорогу. – И куда это ты такая официальная собралась? Потом его взгляд зацепил лопатку, и в голове что-то не сошлось. Рикард нахмурился, потом лицо его прояснилось, будто бы он что-то понял, а потом… снова нахмурился. – Ничего не понял, – сообщил он мне.
Не знаю, что он там притащил, но вот улыбочка на его лице мне уже не нравилась. С такой улыбочкой обычно дохлых крыс в постель подбрасывают. Если он сейчас достанет мохнатого паука и объявит, что назвал его Василисой, я наплюю на отсутствие одежды и залезу на крышу.