В произведении искусства много иллюзорного; можно даже пойти еще дальше и сказать, что оно само по себе как "произведение" иллюзорно. Оно из честолюбия претворяется, что его не сделали, что оно возникло и выскочило как Афина Паллада, во всеоружии своего блестящего убранства, из головы Юпитера. Но это обман. Никакие произведения так не появлялись. Нужна работа, искусная работа во имя иллюзии.Еще я слышал, как он сказал:
- Уже сегодня совесть искусства восстает против игры и иллюзии. Искусство больше не хочет быть игрой и иллюзией, оно хочет стать познанием.
Но разве то, что перестает соответствовать своему определению, не перестает существовать вообще? И как может искусство пребывать в роли познания?
Суть одна.Что еду фаршировать, что людей. Не нравится, что внутри, - оставь в покое, а не набивай всякой дрянью.
Не получится – любить только голос ночной птицы. Приходится полюбить и ночную птицу. А потом… и саму ночь.
Она обладала редким даром не существовать до тех пор, пока в ней не появится необходимость.
Образование — это вещь, которая никогда не обесценится.
-Что ты там высматриваешь, пап?
-Я искал земную логику, здравый смысл, разумное правление, мир и ответственность.
-И как – увидел?
-Нет. Не нашел. Их больше нет на Земле. И, пожалуй, не будет никогда. Возможно, мы только сами себя обманывали, а их вообще и не было.
у моих коллег родилась своя версия того, откуда у меня такие мозоли на руках.
— Какая? — Клео осторожно гладила край его ладони.
— Какая-какая… Не дрочите дети, а то ладони волосатые будут. Или сотрете до кровавых мозолей
Всё наше тело, от кончика одного крыла до кончика другого, - говаривал Джонатан, - есть не что иное, как сама ваша мысль - в виде, дотупном зрению. Разорвите цепи, сковывающие вашу мысль, и вы разорвёте цепи, которыми сковано ваше тело......
Поэзия либо что-то говорит вам с первого раза, либо не говорит ничего.
Счастье – это чтобы глаз друг от друга отводить не хотелось, чтобы дышать не надышаться друг другом. Приходить домой, когда он еще не вернулся, поднимать забытый на спинке стула сюртук, прижимать к груди, чувствовать, как тебя наполняет радость, вдыхать самый родной и любимый запах
... каждый из нас подобен гоночному автомобилю на треке, внутри которого сидит пещерный человек, жаждущий взять управление в свои руки, и интеллектуально одаренный, но ленивый подросток, который знает, что ему лучше держать руки на руле, но это требует усилий, а он предпочел бы слушать свой iPod и смотреть в окно.
Ты по определению должен жить до того момента, пока не умрешь. А значит, лучше прожить эту жизнь весело и с удовольствием на тот случай, если после смерти тебя нихера не ждёт (а я подозреваю, что так оно и есть).
...было бы жутковато услышать, как о тебе говорят именно в тех выражениях, в каких ты сам думаешь о себе, когда максимально честен и несчастен, - ровно как было бы унизительно услышать то, что ты сам думаешь о себе, когда полон надежд и витаешь в облаках.
Полсотни парней с портативными магнитофонами записывают с телевизора звуки уличных беспорядков. Все в одинаковых серых фланелевых костюмах. Они привязывают магнитофоны под габардиновые пальто и слегка спрыскивают одежду слезоточивым газом. Потом врываются в толпу в час пик включая на полную громкость записи пронзительных полицейских свистков, криков, хруста разбитого дубинками стекла распространяя порывы слезоточивого газа со своей одежды. Они рассеиваются нацепляют карточки корреспондентов и возвращаются чтобы сделать репортаж об акции.
Есть, правда, одна область, в которой человека трудно превзойти, он проявляет прямо-таки безграничную изобретательность в создании все более эффективных методов убийства, порабощения, да и попросту издевательства над ближним своим — то бишь над самим собой. Человек — это самая мрачная пародия на себя самого. Глубинные основы человеческого юмора…
Простак опирается на костыли афоризмов и заповедей; опирается на них и робкий и умственно ленивый.
Лукаво без меры сердце человеческое и погрязло в пороке: кто познает его?
Омут в дремучем лесу — страшная, черная вода, безмолвная, неподвижная. Жуткий мертвый покой. Буря бушует в лесу, гнутся высокие сосны, рвется паутина меж их ветвями, треск и стон стоит кругом. Но мертвая гладь не шелохнется. Неподвижна черная вода в глубокой котловине, только сучья падают в омут.
Ветер терзает лес, но ему не прорваться вниз к воде. Ты спишь и в бурю, лесное озеро. На дне твоем нет драконов; времена мамонтов и ящеров миновали. Казалось бы, человеку нечего бояться тебя. На дне твоем гниют растения, да изредка плеснет по воде ленивая рыба. И больше ничего… Пусть так, пусть это всего лишь вода, и все же как страшна она, черная, недобрая, застывшая в грозном безмолвии…
Есть люди, которые не понимают хорошего отношения, — ответила я. — Им нужно нагрубить, унизить, даже ударить, прежде чем до них дойдет. Окладникова из таких.
Но по мере того как мир делается интеллигентнее, возрастает и способность души к чистым наслаждениям.
Завтракать идем в Таверну, нам подают простую, но от этого не менее замечательную яичницу на сале, щедро посыпанную зеленым лучком и укропом. К роскошной жарехе по умолчанию прилагается теплый из печи домашний хлеб, крупно нарезанные сезонные овощи, свежайший творог с густой жирной сметаной. Запиваем все это великолепие травяным чаем, на десерт приносят мед, орехи и ягоды. Получилась уютная семейная трапеза.
У кого руки связаны, тот и дает волю своему языку.
Ни в чем не сомневайся. Просто будь.
дети, которые умирают в колыбели, – самые умные, потому что интуитивно чувствуют, какая жизнь ужасная штука, и делают свой выбор
Миллионы лет мы старались побороть земное
притяжение. Когда мы были амебами и рыбами, мы силились выйти из вод
океана, да так, чтобы нас не раздавила собственная тяжесть. Очутившись
на берегу, мы всячески старались распрямиться - и чтобы сила тяжести не
переломила наше новое изобретение - позвоночник. Мы учились ходить, не
спотыкаясь, и бегать, не падая. Миллионы лет притяжение удерживало нас
дома, а ветер и облака, кузнечики и мотыльки насмехались над нами. Вот
что сегодня главное: пришел конец нашему старинному спутнику -
притяжению, век притяжения миновал безвозвратно.
...а по вечерам посещаю conversazione, где разговаривают и по-английски, равно и на хорошем итальянском, — признаюсь, звучание его мне очень нравится: он похож на латынь, распустившуюся, словно бутон розы и ставшую мягче сливочного масла — даже приветствия и случайные замечания мнятся обольщениями.