Нет, думал он, когда делаешь все слишком долго и слишком поздно, нечего ждать, что около тебя кто-то останется. Люди ушли. Прием окончен...
Любая женщина - сумасшедшая птица. <...> Проблема в том, что большинство женщин не стремится научиться летать. Им лишь бы вить гнезда.
"Большой, бессмысленно суетливый город, какой-то ненужный, "лишний город", как были "лишние люди".
В ночь на 24 августа 1942 года я имел разговор с Верховным Главнокомандующим по радио и доложил ему о крайне серьезном положении, создавшемся у стен Сталинграда, о мерах, которые предпринимались нами и фронтом на месте для спасения города, и о том, что необходимо было срочно получить для этого от Ставки. И это было в тот период войны, когда Генштаб и Ставка вынуждены были вести борьбу с так называемой «радиоболезнью», которой еще страдало немало командиров войсковых частей, соединений и даже армий. Приблизительно к этому периоду относится решение Ставки Верховного Главнокомандования, обязывающее ввести личные радиостанции командиров корпусов и дивизий и командующих фронтов и армий, по которому, где бы ни был командующий или командир, личная радиостанция всегда должна была находиться при нем, а вместе с радистами на радиостанции обязательно должны были быть офицер оперативного отдела и шифровальщик.
Было бы неплохо приучить публику читать хорошие вещи так же охотно, как она читает всякую дрянь.
Есть раны, которых никогда не исцелить полностью.
Кто бы ни злился на тебя, он ничего не может сделать с той силой, которая в тебе есть. Только о ней и нужно беспокоиться, только её и беречь. Ты ветер, ты парус, ты сама жизнь.
Ты хорош только тогда, когда каждая собака в городе признала твою исключительность. Но, на самом деле… Потерять этот светлый облик очень легко.
Одиночество – это не больно, это грустно, тоскливо, хоть волком вой, но не больно.
У нас было слишком много прошлого и совершенно никакого будущего.
я пошел на работу и понял, почему она так важна на Земле. Работа отключает ощущение одиночества.
В детишках заложена потрясающая возможность радоваться каждому мгновению, но с годами мы теряем эту способность видеть повод для радости в каждом мгновении, обрастаем цинизмом, как панцирем, и прячем истинные чувства.
– Глеб Игоревич, у вас эрекция, – вслух заметила я. Тон все тот же – спокойный, миролюбивый и даже пофигистический.
Шеф проследил мой взгляд – в смысле, тоже на свою ширинку посмотрел. Потом вернулся ко мне и ответил:
– Я знаю.
Вот и поговорили!
– Ну… не буду вам мешать. – Я развернулась и уверенно направилась к выходу.
Многие из живущих заслуживают смерти. А другие погибают, хотя заслуживают долгой жизни. Можешь ли ты наградить их? Так не торопись же раздавать смертные приговоры. Даже мудрейшие не могут предвидеть всего.
Ты решила напиться?
- Нее, алкоголь для слабаков! Сильные наслаждаются депрессией!
-Нельзя оставлять врагов за спиной, - тихо сказала я, - иначе всю жизнь оборачиваться придётся.
Минуты серьезной опасности нередко совпадают с минутами сердечной откровенности. Душевное волнение заставляет нас забыть об осторожности, и мы обнаруживаем такие чувства, которые в более спокойное время постарались бы скрыть, если не в силах вовсе подавить их.
- ... Если есть Зло и его творец и если есть Добро, - то и у Добра должен быть ещё более могучий властелин!
- Почему?
- Да потому, что даже здесь, где явно царит Зло, мы с тобой, два дурачка, стремимся к любви и добру.
Какая-никакая энергия у меня, разумеется, есть. Но чтобы заразительная?
Хорошую жизнь самому делать надо,... а не искать, где она готовая лежит.
"Федя и Данилка"
... ухватился за голову. – Уй-йооо… Последствия вчерашнего попоища давали о себе знать. – Ты как, братуха? – озабоченно спросил Женя. – Душа просит покоя, сердце просит любви, тело просит разврата. Никому ничего не даю, все трое сидят злые, – пробормотал я. – Тебе, может, стоит опохмелиться? – Не. Работать надо. И вообще, от всех болезней есть аж целых два лекарства. «Пройдет» и «Заживет».
Жизнь – пошлая и несправедливая штука. Смерть, впрочем, тоже.
... каким судом судите, таким и вас будут судить.
Это не тот страх, что заставляет прятаться по углам и запираться в спальне, не тот, который подстерегает в темном переулке с пистолетом в руках или проникает в тело вместе со страшной болезнью. Мой страх не заметен окружающим. Он таится глубоко внутри и не показывается наружу.
Аристотель оказался мудрым старым греком, и Роб сам увидел: если содержание книги тебя захватывает, то учение превращается из повинности в удовольствие.