"- Знаешь, - сказал он наконец, и голос его звучал устало и обречённо. - Я никогда не видел такой полоумной бабы. Никогда. Я двадцать лет в этом деле, похищал графинь, баронесс, купеческих дочек - все рыдали, умоляли, предлагали любые деньги. А ты… ты спишь в подвале, хвалишь мою похлёбку и угрожаешь мне цветами! <...>
- Иди! И чтобы духу твоего здесь не было!
Я медленно поднялась. Спина затекла, в голове было пусто и спокойно. Я посмотрела на похитителя, на его красное, искажённое злобой и бессилием лицо.
- Вы уверены? - спросила я. - Может, останусь до утра? Высплюсь нормально…
- Вон! - заорал он так, что своды подвала задрожали. <...>
- Хорошо, - сказала я, оборачиваясь. - Спасибо за гостеприимство. И похлёбка была вкусная. Честно.
Похититель схватился за сердце и рухнул на пороге, кажется, теряя сознание. Я постояла секунду, прислушиваясь к его дыханию - дышит, жив, - и двинулась к выходу."
Самое тяжкое, когда у человека с умом не хватает дисциплины ума.
— Глупец! Неужели вы не поняли, что это всего лишь штучки Бертона? Обмануть, надуть, основать свои нефтяные и прочие концерны под религиозным прикрытием! Вы дурак, Мартин. Полнейший дурак! Пора бы уже знать цену землянам. Они способны на все: богохульство, надувательство, ложь, обман, кражу, убийство, лишь бы достичь своей цели. Все хорошо, что сработает. Вы же знаете, Бертон — прагматик, каких мало!
Предрассветная тишина… Такая тишина бывает в зале за секунду до того, как оркестр грянет увертюру.
-...У Оберона есть то, чего больше ни у кого нет. Если бы он был вождём нашего племени, его бы давно побили бы и прогнали. Но он - Оберон. Как можно быть с такой слабостью - таким сильным? Многие спрашивают.
- С какой слабостью?
Уйма посмотрел вслед обозу.
- У него нет врагов. Нет никого, кого бы он съел. На чьём бы трупе хотел попрыгать.
- Это что, слабость?
Сначала мы учимся обо всем думать, а потом приучаемся смотреть на вещи так, как мы о низ думаем.
В любой среде найдутся бездельники, готовые оправдывать собственное бездействие происхождением, либо распространёнными общественными заблуждениями. Ведь это проще, чем доказать, что ты и правда чего-то стоишь!
Если что-нибудь существует на самом деле, то оно есть всегда.
чем пафоснее заявления, тем паскуднее их подоплека.
- Ее парень переспал с ее сестрой. Даной Эрдвейн. На ней и женился недавно.
- Козел, - припечатал Матео. – Скунс и шакал.
- Не оскорбляй животных.
Но нужно уметь различать вопросы, оставшиеся без ответа, и ответы, которые никто не захотел улышать.
Забавно, да? Духи так ужасно пахнут на мне и так изумительно - на тебе. Словно у них тоже есть индивидуальность. Особые предпочтения в людях.
паша зашел в комнату без окон и через несколько минут "отвернулся к окну"
Кто поймет любящее женское сердце?
- А как же Иегова? - Долой и его и всех ангелов, святых и чертей, долой предрассудки!
- Ведь пациент - всего лишь товар с дефектом, сохраняющий форму человека, только если он отлит в матрицу под названием кровать.
За ваше право и ваш выбор потратить эту жизнь по вашему разумению, вы ни перед кем не должны нести ответа, кроме как перед самою собой.
...люди, как мокрая глина: даже если ты был честен и неподкупен вчера, бывает, что сегодня мотивы, причины и слова толкают тебя на поступки, которые прежде казались немыслимыми.
– Хотите верьте, хотите нет, инспектор, но я с ним не спала. Между нами говоря, сейчас я понимаю, что он не очень-то настаивал.
– Ну и дурак! – вырвалось у инспектора. – Кхм, то есть я хотел сказать…
Я даже развеселилась.
Приятно, не скрою, в кои-то веки получить столь непосредственный комплимент.
Взаимная любовь между людьми есть основной закон жизни человечества.
Кардан перехватывает мой взгляд, и я ничего не могу поделать - злобная ухмылка тянет вверх уголки рта. Его глаза вспыхивают, как уголья; ненависть, живое существо, дрожит и мерцают в воздухе между нами, словно воздух над черными скалами в жаркий летний день.
Официанты меня здесь знали...Один из них учтиво склонился надо мной, и я процедил сквозь зубы: — Вина и фруктов!
— Слушаюсь, — весело осклабился официант. На минуту исчез. И появился, таща на подносе графинчик водки и соленые огурцы.
Хоть и речено в послании к евреям, что надобно укрепляться благодатью, а не явствами, но я рассудил, что я не еврей и потому могу укрепляться и тем и другим.
Занятная штука: когда что-то начинает от тебя ускользать, становится практически невозможно думать ни о чем другом.
Возле чугунных ворот нас ожидал пожилой немец. Он скромно шел позади по аккуратно подметенным дорожкам, готовый отвечать на любые вопросы. Но вопросов у нас не возникало. Мы неторопливо бродили меж старых могил с нетронутыми надгробьями, на которых могли прочесть только даты, поскольку остальное было на иврите. Но даты смерти оказались весьма красноречивыми и не требовали знания еврейского языка. Они – все, все без исключения – относились только к началу 30-х годов, поскольку хоронить по-человечески именно на этом кладбище после пришествия фашизма было уже некого. И молчание наше постепенно превратилось в молчание подавленное. И было тихо, тихо, тихо. Не рисковали шелестеть даже листья деревьев.
И тут я обратил внимание, что на боковой аллее видны могильные холмики из свежей, еще не поросшей травою глины. Мы свернули туда и увидели ряд совсем недавних захоронений. Кое-где лежали цветы, надписи на памятниках были на иврите, а даты – нашего времени.
– Евреи вернулись в Бонн? – с некоторым недоумением спросила Нонна.
– Да, – ответил наш сопровождающий. – Люди возвращаются к своим могилам.
А я обмер. Передо мною на гранитном надгробье была все та же непонятная мне надпись на иврите, вполне понятные даты рождения и смерти, а ниже – три слова. На русском языке:
«ВОТ И ВСЕ…»
Я перевел немцу русский вздох на еврейском могильном памятнике. Он снял берет и пригласил нас на кружку пива.
В ближайшей пивной он заказал по одной водке и пиво. Но перед тем как выпить эту немецкую «одну водку», сказал:
– Мы взяли на себя все преступления наци. Не для того, чтобы нас простили, а для того, чтобы пробудить собственную совесть. Так сказал Аденауэр, выступая на площади возле ратуши.