Во мне все время сидит мысль: как мало я еще сделал. Недостаточно вкладывал душу и так далее. Мне не хватает сопротивления. Все у меня идет как надо, но, по сути, я верчусь на одном месте. Это как если бы ты, игра в футбол, не считал голов. Как будто тебя это не касается. Нет у меня королевской мысли.
– Но она создана не для меня, – сказал Ален.
– Никто ни для кого не создан, – на всякий случай ответил Жолио.
В наше время люди узнают о том, что они думают, по телевизору.
<...> поверхностная ошибка заводит в тупик, а глубокая ошибка ведет к прогрессу. Любой человек может совершить тривиальную ошибку, но чтобы совершить глубокую ошибку, нужно быть гением.
Если бы я ощущал в себе задатки проповедника и верил, что людей можно уговорить прыгнуть из плохого мира в хороший, я надел бы маскировочную балаклаву (иначе не будут слушать), залез бы на бронетранспортер и прокричал бы что-то вроде:
- Человек! Не нравится то, что вокруг? Желаешь жить среди нормальных людей? Стань таким, каким хочешь видеть других. Только не притворяйся на пять минут, не хитри - а действительно стань. Миру не останется ничего, кроме как последовать за тобой. Это и есть магия...
- Вот только никто не думает, что он ошибся. - Ясно...Да, кто же такое подумает о Ньютоне..
Самое прекрасное в любви — не конечный итог, самое прекрасное — прелюдия. Все то, что предшествует любви, все эти прощупывания почвы, несмелое продвижение вперед, просчитывание шагов, это по-кошачьи беззвучное скольжение, эта скрытая борьба партнеров — вот наивысшее наслаждение для нас.
Разумеется, среди волонтеров были и мужчины, но Господь запрещал им пачкаться черной работой. Нет, на воскресных службах, когда собиралось приличное число свидетелей их святости, они зачитывали из Библии. Или ассистировали на причастии — с участливой миной предлагали отведать тела Христова тем из паствы, кто опоздал занять центральные места и, сидя у боковых проходов, не мог причаститься у священника. Мужчины писали церковные бюллетени, но доставляли их женщины; мужчины организовывали церковные вечеринки, но уборкой по окончании их занимались женщины; мужчины поощряли приход на службы всей семьей, но пригляд за детьми вменялся женщинам. Так было заведено не только в мамины времена, не только в ее церкви, я сам навидался таких помощников: в нашей жизни полно устаревших несуразностей, которые никогда не изменятся.
"После еды надо срать, однако это не означает, что еда - пустая трата времени"
— Надо же, какой ты «замечательный», — всё замечаешь.
- Я его никогда не понимала. И он меня не понимал. Думаю, так бывает во многих семьях. Люди страстно рассказывают друг другу о себе, думают, что все знают, все понимают и принимают, а потом появляется трещина, первый удар, не обязательно со зла, нет, но удар, и все разлетается вдребезги... и остаешься голый и одинокий рядом с чужим человеком, тоже голым и одиноким. Это невыносимо.
- Когда я вырасту, я хочу быть старьёвщиком, - сказал я. - А ты, Зван?
- Хм, - сказал Зван, - пока не знаю.
- Почему ты пока не знаешь?
- Говорят, человек всегда становится не тем, кем хотел.
- Так что ты думаешь, я не стану старьёвщиком?
Он кивнул.
- Вообще-то я хочу быть пекарем. И каждый день есть свежий тёплый хлеб.
- Пекари не едят свой собственный хлеб.
- Откуда ты знаешь?
- Ты когда-нибудь видел портного в дорогом костюме, сшитом по мерке?
Я задумался.
toen dit twaalfjarige meisje me vertelde dat ze de godin Artemis was, reageerde ik heel intelligent met de woorden: ‘Eh… oké.'
Тысячелетний опыт монашества установил, что тяжелее всего, внутренне, первые месяцы пустынника. Не легко усваивается аскетизм. Существует целая наука духовного самовоспитания, стратегия борьбы за организованность человеческой души, за выведение ее из пестроты и суетности в строгий канон. Аскетический подвиг - выглаживание, выпрямление души к единой веритикали. В таком облике она легчайше и любовнейше соединяется с Первоначальным, ток божественного беспрепятственней бежит по ней... Кроме избранничества, благодати, здесь культура, дисциплина.
Кэроу стала лицом апокалипсиса, что, по мнению Зузаны, было обалденной репутацией.
Ни одному человеку в здравом уме не хочется оказаться в положении, когда от него потребуется сделать "все, что он считает необходимым".
Важно понимать, что ответственность и вина совсем не одно и то же. Вина указывает на то, кто виноват в чем-то, а ответственность —кто будет изменять ситуацию к лучшему благодаря соответствующему настрою.
На самом деле совершенно не важно, кто виноват — важно решительно оставить прошлое в прошлом и, начиная прямо сегодня, строить свою жизнь именно такой, о какой мечтаете.
Кончились сопли, началась война.
"Японское общество нацелено на бесконфликтность, поэтому одним из «громоотводов» становится та самая уютность и милота..."
...бит бывает всякий, кто болтать горазд.
Юность! Вам всегда кажется, что вы знаете всё.
Сейчас большинство людей разочарованы, ни во что не верят. Это опасное состояние общества. Причина одна - без прошлого и будущего жить нельзя.
Круг поклонников запредельно-ужасного, как правило, узок, поскольку от читателя требуется определенная толика воображения и способность отрешиться от будничной жизни. Относительно немногие из нас обладают той степенью внутренней свободы, что позволяет сквозь пелену повседневной рутины расслышать зов иных миров, а потому во вкусе большинства всегда будут преобладать истории, повествующие о заурядных переплетениях чувств и событий с их банально-слезливыми вариациями — и это, вероятно, справедливо, так как именно тривиальное господствует в нашем повседневном опыте. В то же время тонкие, чувствительные натуры не такая уж и редкость, да и самую твердолобую голову порою озаряет прихотливый луч фантазии, а потому никаким потугам рационализма, никаким успехам прогресса и никаким выкладкам психоанализа вовек не заглушить в человеке ту струнку, что отзывается на страшную сказку, рассказанную ночью у камина, и заставляет его замирать от страха в безлюдном лесу. Здесь срабатывает психологическая модель, или традиция, не менее реальная и не менее глубоко укорененная в ментальном опыте человечества, чем любая другая; она стара, как религиозное чувство — с которым она, кстати, связана кровными узами, — и занимает в наследственной биологии человека слишком большое место, чтобы потерять власть над незначительной по количеству, но качественно значимой частью рода людского.
«Меловой период позволил зародиться нашему чувствительному сознанию!»
– А с чего вы взяли, что люди чувствительны и сознательны? – немедленно парировал Малкольм. – Люди предпочитают никогда не думать сами, им это непривычно. В основном представители нашего вида просто повторяют услышанное... и очень огорчаются, когда наталкиваются на противоположное мнение. Человек отличается не сознательностью, а конформизмом, что подтверждают войны на религиозной почве. Другие животные сражаются за территорию или пищу, но единственное, неповторимое животное под названием «человек» сражается еще и за свою «веру». Дело в том, что вера определяет модель поведения, которая очень важна для эволюции человека. Но когда наше поведение ведет нас прямым путем к вымиранию, бессмысленно говорить о сознании. Мы твердолобые, самодовлеющие конформисты. Любое другое определение нашего вида есть не что иное, как тщеславный самообман.
Если человек не верит в себя, как же я могу в него поверить?