Моя жизнь — чистый лист, я начинаю новую главу, и я могу написать все, что угодно.
Тощий, высокий, одетый в черное Глеб и мохнатый, толстый, ярко-рыжий кот. Шагали они в ногу, неотвратимые и непобедимые.
Дружба слишком ценна, чтобы рисковать ею ради интрижки. Сохранить добрые приятельские отношения, сыграв в любовь, мало кому удавалось.
чем ближе к уборщице, тем выше начальник. Чем мельче шпана, тем больше она из себя строит.
Собаке собачья смерть.
Нас ждут музеи Вероны, ну и весь остальной мир!
Тогда я четко поняла, что любовь — это то, что мы чувствуем внутри, ее невозможно описать стандартным набором слов и предложений. Это, то чувство, которое живет в глубине нас и которое помогает преодолевать, казалось бы, самые трудные вершины, переступать через такую боль, когда дышать уже не можешь. И если, несмотря на всю тяжесть, мы вместе, твое сердце хотя бы немного бьется, пусть медленно, но стучит, значит все было не зря.
— Сердце мое, просто скажи, кто тебя обидел?
И в его голосе промелькнули такие нотки, что за обманчиво ласковым тоном мне почудились трупы. Подняла голову и поняла — не почудились.
– Мне кажется, злодейство, подобно красоте, не существует без зрителя.
... человек способен меняться полностью. Под давлением жизни он может попросту перестать быть тем, кем был, и быть впредь тем, кем стал.
Нужно во что бы то ни стало вернуться в свой мир и оторвать уши той гадине, что должна была страховать меня в ритуале. Тому, кто за ней стоит, я оторву куда более интересные места…
Ткачик встал им навстречу. Пошатнулся. Сжал в руке нож. Морская гвардия идет уверенно… Умирает — тоже.
Кого подавляет необоримая беда, например, при управлении кораблем? Ясно, что незаурядного человека, - заурядный человек и без того всегда подавлен. Не лежачего мог бы свалить кто-нибудь, а сидящего, чтобы он упал, но не того же, кто уже лежит. Точно так же может необоримая беда подавить того, кто борется, но не того, кто никогда не был способен к борьбе.(...) Хорошему человеку возможно стать дурным, а дурному человеку невозможно становиться дурным.
"Cамое важное — не останавливать фильм жизни, какой бы конец ему ни был уготован".
Для того, чтобы заниматься самой трудной и ответственной профессией – быть родителями – не нужно проходить никакой приёмной комиссии или самого маленького экзамена.
Очень красивая. Почти красивая. Почти некрасивая, мечтающая о полевых цветах.Почти некрасивая. Но несравненная, потому что первая.
У нас с тобой получился странный разговор, Ксения, жалко даже, что я выключила диктофон. Но я могу тебе ответить, что и твое счастье – нечестное счастье, потому что ты делаешь вид, будто несколько ударов хлыстом или тычков сигаретой – не знаю, что ты предпочитаешь, – служат моделью боли и страдания, которые испытывают другие люди. Но это нечестно, Ксения, потому что другие люди умирают от пыток, а ты всего лишь кончаешь. Потому что если ты скажешь матери, потерявшей ребенка: «Я понимаю твою боль, меня тоже сегодня ночью высек любовник», она плюнет тебе в лицо и будет, извини, права. Если доводить твою идею до логического конца, чтобы оставаться честной в своем наслаждении – тебе надо в конце концов умереть под пытками. Но я бы все-таки посоветовала терапию.
— Да, мы, толмачи, люди бесполезные, дорогой мой, — сказал он вроде бы мне в утешение. — Зато мы своей работой никому не причиняем вреда. А всякое другое ремесло способно принести человечеству большие беды. Возьмем, к примеру, адвокатов или врачей, не говоря уж про архитекторов, политиков и так далее.
Многие мужчины в детстве и отрочестве не имели перед глазами успешных ролевых моделей. Для них полюбить, жениться и иметь семью не менее трудно, чем управлять самолетом без всякой подготовки: может быть, вначале и сумеешь взлететь, но потом наверняка разобьешься. Трудно продолжать летать, когда на твоем счету уже не один разбитый самолет. Или если на твоих глазах разбился самолет отца. Поэтому понятно, отчего многие мужчины и женщины, не имея в своем распоряжении хорошего руководства по строительству взаимоотношений, просто отказываются от них.
- Послушай, старик! Выходи сюда. Я буду рядом с тобою. Мы будем проклинать вместе. Кричи, громче кричи! Пусть услышит тебя город, и земля, и небо! Громче кричи, старик. Тебе недолго осталось жить, кричи об опасности, кричи об ужасе этой жизни, кричи о смерти! И проклинай, проклинай, и к твоему проклятию зверя я присоединю мое последнее проклятие
человека. Город! Город!
Ревность это не проявление любви. Это проявление глупости и нереализованности в жизни. Для женщин это, может быть, и естественно, для мужчин - нет.
Социализм у русских носил религиозный характер и тогда, когда был атеистическим. Устанавливают три периода русской социалистической мысли. Социализм утопический, влияние идей Сен-Симона и Фурье; социализм народнический, наиболее русский, более близкий к идеям Прудона; социализм научный, или марксистский. Я бы прибавил к этому еще четвертый период — социализм коммунистический, который можно определить как волюнтаристический, экзальтирующий революционную волю.Многие замечательные ученые-специалисты, как, например, Лобачевский или Менделеев, не могут быть в точном смысле причислены к интеллигенции, как и, наоборот, многие, ничем не ознаменовавшие себя в интеллектуальном труде, к интеллигенции принадлежат. В XVIII в. и в начале XIX в. у нас настоящей философии не было, она находилась в младенческом состоянии. И еще долго у нас по-настоящему не возникнет философской культуры, а будут лишь одинокие мыслители. Мы увидим, что наша философия будет прежде всего философией истории, именно историософическая тема придает ей тоталитарный характер. Настоящее пробуждение философской мысли произошло у нас под влиянием немецкой философии.
Можно ли скучать по тому, чего никогда не имел? Да, можно. Я знаю...
Тут она двинулась с места, и только тогда я заметил, что она ничего с собой не принесла: никаких перчаток, сумок, шарфиков, ничего из тех мелочей, какие приносят женщины с собой в комнату, так что в ту минуту, когда им надо уходить, начинается суматоха, похожая на генеральную уборку.
Его безмолвие звучало, его мрак сиял, трепет вечной и радостной жизни плескался, как прибой, о твердый камень непроницаемой Стены, - но были глухи Мои чувства и безмолвствовала Мысль, Из-под слабых ног Моей Мысли выдернули память, - и она повисла в пустоте, недвижная, мгновенно онемевшая. Что оставил Я за стеной моего Беспамятства?