Джойс вспоминала: «Он всегда хотел стать дизайнером… но после того, как бросил школу, не знал, чем заняться. В нашей семье кое-кто занимался портняжным делом, поэтому я просто сказала ему: «Знаешь, пойди и попробуй».
Самые развитые человеческие особи обладают способностью втискивать между зовом тела и немедленным его удовлетворением такую нехитрую вещь, как мысль. Поначалу будет трудновато, но все достигается тренировкой.
Как объяснить эту темную, неотвратимую тоску, разворачивающуюся в сердце подобно проснувшейся змее? Она жалит, пожирает тебя изнутри, откусывая от живой плоти кусок за куском, прогрызая себе путь наружу, и каждое ее движение заставляет корчиться от нестерпимой боли.
... благодаря чудесам новой техники люди станут столь невообразимо самоуверенными, что потеряют чувство реальности.
Жить надо в гармонии с природой, ни больше ни меньше.
Вот странные люди! Говоришь нет - не понимают. А потом еще и обижаются... на что?
Чего бы ни касалось ваше решение — разговора ли, дружбы, карьеры, свидания — прислушивайтесь к своему чутью, а не тому, что говорят окружающие, или тому, как вы ДОЛЖНЫ думать (иначе перемудрите).
Какой мужчина мог долго сердиться на женщину, если она открыто признается, что она была не права, а он прав?
Спать на деньгах – это такой стресс.
– Ты не ведешь счет?
– Какой счет? – озадаченно переспросил Кобылин.
– Счет убитой нечисти, – отрезала упырица. – Зарубки на прикладе винтовки, звездочки на стене, царапины на запястьях… нет?
– Что за дурь! – искренне поразился Кобылин. – Зачем?
– Многие ведут, – сухо, поджав губы, отозвалась вампирша. – Тебе не важно, сколько?
– Нет, – честно ответил Кобылин. – Никогда не думал об этом. Это же не игра, не соревнование.
– А что тогда? – резко спросила упырица, подавшись вперед. – Что это тогда для тебя, а, охотник?
– Жизнь, – ответил Алексей, пожав плечами. – Я просто так живу. Вести счет охотам? Это все равно, что записывать количество сделанных вдохов и выдохов. Это глупо. Ты просто дышишь, и все.
Упырица сделала шаг назад, смерила охотника долгим взглядом, с головы до ног, потом покачала головой.
– Ты не лжешь, – тихо сказала она. – Ты просто такой, какой есть. Кто-то рождается музыкантом и живет среди музыки, среди полутонов, октав и мелодий. А ты родился убийцей. И несешь смерть так же просто, как дышишь.
– Вот не надо, – обиделся Кобылин. – Можно подумать, я охочусь за девочками-отличницами. Я охочусь за убийцами. За теми, кто сам мнит себя охотником – беспощадным и ненаказуемым.
– Может быть, – сухо произнесла вампирица. – Но ты не боишься, что однажды и за тобой – возомнившим себя беспощадным охотником – придет свой охотник?
– Конечно, придет, я уверен в этом, – совершенно серьезно отозвался Кобылин. – Это часть той самой жизни. Круговорот охотников в природе.
Горе-это напоминание о любви. Это доказательство того, что мы когда-то любили. Горе-это расписка, которой мы машем, чтобы сказать миру: "Посмотрите! Когда-то у меня была любовь! Я любила! Вот цена, которую я заплатила".
Человек, который добр к твоему ребёнку, невольно начинает тебе нравиться...
стр. 151Ну ты счастлив, когда доволен тем, что получаешь. В то же время - не боишься это потерять. Знаешь, что в любом случае у тебя останется главное - ты сам. А всё остальное, даже самое приятное, тебе дано во временное пользование. В этой мысли, конечно, - какое-то одиночество, но настоящее счастье всегда одиноко.чело
У всякого безумия есть своя логика. Уильям Шекспир
Я впервые в жизни выезжала за пределы не только Неаполя, но и Кампаньи. Выяснилось, что я боюсь всего: боюсь опоздать на поезд, боюсь, что в дороге мне захочется в туалет и я его не найду, боюсь, что приеду, когда на улице стемнеет, и потеряюсь в незнакомом городе, боюсь, что меня ограбят.
Материнство и все, что с ним связано, – грандиозный бизнес, по сравнению с которым Новый год, Рождество, День святого Валентина и прочие праздники жизни отдыхают.
Во тьме нас несло друг к другу, и в миг столкновения удар получился такой сильный, что вернул каждого из нас на свою орбиту. Поэтому теперь мы должны… должны там и оставаться. Следовать каждый своим путем.
Можно ли скучать по тому, чего никогда не имел? Да, можно. Я знаю...
Два варианта — либо признаться Дане, что не за того приняла, либо играть эту неожиданно свалившуюся роль до победного. Гагарин — человек честный, чего уж тут. Но не без лукавства, жизнь научила.
Вокруг неё полно олигархов, но, вот, отчего-то на простого врача потянуло. Впрочем, она же не знает, что врач... думает — владелец газет, пароходов или что там он вчера, по пьяному-то делу, цитировал?
- А когда на море качка и бушует ур-р-раган, ты приходи ко мне... - попыталась спеть я, чтобы понять того я уже, или ещё нет. Кажется, всё было совсем плохо, раз у меня такое желание вообще появилось. Пою-то я из рук вон плохо. Лишь бы танцевать не стала пробовать.
«...то, во что страстно хочется уверовать, имеет свойство становиться реальным.
Стоит сказать, что смерть Жирмунского – через несколько лет после ахматовской – мы ощутили тоже как перелом – в культуре академической, более далекой от нас. Бродский высказался в том смысле, что он был последний настоящий академик, теперь пойдет мусор. Жирмунский был преданный поклонник, в широком смысле этого слова, Ахматовой, с его юных, приват-доцентских лет. И он был то, что называется, чистый: это он в 1916 году, едучи с компанией из Крыма в Петербург, вышел из купе Саломеи Андронниковой, в котором молодые люди вольно острили в вольтерьянском духе, вышел со словами: «Я не могу находиться в одном помещении с людьми, которые в таком тоне говорят о непорочном зачатии». Однажды зимой мы с Бродским поехали на могилу Ахматовой, еще достаточно свежую. Мы увидели над ней новый крест, махину, огромный, металлический, той фактуры и того художественного исполнения, которые царили тогда во вкусах, насаждаемых журналом «Юность» и молодежными кафе. К одной из поперечин был привинчен грубый муляж голубки из дешевого блестящего свинца или цинка. Рядом валялся деревянный крест, простой, соразмерный, стоявший на могиле со дня похорон. Потом выяснилось, что новый сделали по заказу Льва Николаевича Гумилева в псковских мастерских народного промысла, но в ту минуту для нас, помнящих ее живую неизмеримо острее, чем мертвую, и все еще принадлежащую нам, а не смерти, родству и чьим бы то ни было эстетически-религиозным принципам, это было оскорбительно и невозможно, как ослепляющая зрение пощечина. И мы принялись выдирать новый, чтобы поставить старый. Земля была промерзшая, крест вкопан глубоко, ничего у нас не получилось. С кладбища мы отправились на дачу к Жирмунскому. Рассказали. Он встал с кресла, широко перекрестился и сказал торжественно: «Какое счастье! Два еврея вырывают православный крест из могилы – вы понимаете, что это значит?»
Проговаривание вслух сродни фиксажу фотопленки; оно сохраняет колышущееся, неверное изображение если не в вечности, то хотя бы в ближайшей минуте.
— Если тебе нужны какие-нибудь вещи, только скажи, — добавил Уилфорт, будто стремясь реабилитироваться в моих глазах.
— Верёвочная лестница, пила для решёток и холодное оружие, — не задумываясь, отчеканила я.
— Здесь нет решёток, — рассмеялся он.
Всё-таки у него улыбка Сэнда.
— Неважно, пусть будет. Пила всегда пригодится, — заверила я. — Если на то пошло, то двое мужей — это значительно лучше, чем один. Причём заметь: двое законных!
— Я подумаю, — без капли искренности пообещал Уилфорт. — Что-нибудь ещё?
— Если мою одежду уже обыскали, было бы неплохо получить её назад. — На сей раз я подошла к предложению серьёзнее.
Уилфорт кивнул; никаких признаков возражения я на его лице не прочитала.
— Ну, и личные вещи — гребень и тому подобное. Рабочий инвентарь, так и быть, можешь оставить себе, в качестве приданого.
— Полдюжины париков разных оттенков, два кинжала, флакон с ядом и ещё пара склянок с весьма неприятной жидкостью, разъедающей кожу, — ровным голосом перечислил Уилфорт. — В сочетании с пьяным священником это именно та свадьба, о которой я мечтал всю жизнь.
- Тин… Между мною и Вадиком больше нет чувств, - сообщила я подруге.
Она захлопала глазами.
- В смысле - нет чувств? А как же его деньги?