Цитаты

Потому что ты старый пердун, сказала она, а старые пердуны должны быть исключительно чисты языком, дабы смягчать отвратительность своего старопердунства.

Мертвый отец

Дональд Бартельми

Доналд Бартелми (1931-1989) — американский писатель, один из столпов литературного постмодернизма XX века, мастер малой прозы. Автор 4 романов, около 20 сборников рассказов, очерков, пародий. Лауреат десятка престижных литературных премий, его романы — целые этапы американской литературы. «Мертвый отец» (1975) — как раз такой легендарный роман, о странствии смутно определяемой сущности, символа отцовства, которую на тросах волокут за собой через страну венедов некие его дети, к некой цели,...

Более всего мы беззащитны перед теми, кого любим.

Гримус

Салман Рушди

«Гримус» — это первый роман Салмана Рушди, автора знаменитых «Сатанинских стихов». Он совершенно не похож на более поздние произведения писателя, такие, как «Последний вздох мавра» или «Дети полуночи». «Гримус» — это фантасмагория в лучшем смысле слова, увлекательный рассказ о странствиях молодого индейца по имени Взлетающий Орел, которому было суждено обрести бессмертие и сделаться равным богам. Для многих западных поклонников философии «нью-эйдж» это произведение стало культовым.

Сильные не прощают. Им не хватает для этого слабости.

Гримус

Салман Рушди

«Гримус» — это первый роман Салмана Рушди, автора знаменитых «Сатанинских стихов». Он совершенно не похож на более поздние произведения писателя, такие, как «Последний вздох мавра» или «Дети полуночи». «Гримус» — это фантасмагория в лучшем смысле слова, увлекательный рассказ о странствиях молодого индейца по имени Взлетающий Орел, которому было суждено обрести бессмертие и сделаться равным богам. Для многих западных поклонников философии «нью-эйдж» это произведение стало культовым.

Я перечитываю книги, которые люблю, и люблю книги, которые перечитываю, и всякий раз с одинаковым наслаждением, будь то двадцать страниц, три главы или целая книга: с наслаждением соучастия, с наслаждением сговора, и даже больше: с наслаждением наконец-то обретённого родства.

W или воспоминание детства

Жорж Перек

Роман известного французского писателя Ж. Перека (1936–1982). Текст, где странным и страшным образом автобиография переплетается с предельной антиутопией; текст, где память тщательно пытается найти затерянные следы, а фантазия — каждым словом утверждает и опровергает ограничения литературного письма.

Чтобы жить, надо сражаться. Выбора нет. Другой альтернативы нет. Невозможно закрыть глаза, невозможно отказаться. Не от кого ждать помощи, жалости, спасения.

W или воспоминание детства

Жорж Перек

Роман известного французского писателя Ж. Перека (1936–1982). Текст, где странным и страшным образом автобиография переплетается с предельной антиутопией; текст, где память тщательно пытается найти затерянные следы, а фантазия — каждым словом утверждает и опровергает ограничения литературного письма.

... я перечитываю книги, которые люблю, и люблю книги, которые перечитываю, и всякий раз с одинаковым наслаждением, будь то двадцать страниц, три главы или целая книга...

W или воспоминание детства

Жорж Перек

Роман известного французского писателя Ж. Перека (1936–1982). Текст, где странным и страшным образом автобиография переплетается с предельной антиутопией; текст, где память тщательно пытается найти затерянные следы, а фантазия — каждым словом утверждает и опровергает ограничения литературного письма.

Отныне воспоминания существуют, мимолётные и прочные, незначительные или тягостные, но ничто их не объединяет.

W или воспоминание детства

Жорж Перек

Роман известного французского писателя Ж. Перека (1936–1982). Текст, где странным и страшным образом автобиография переплетается с предельной антиутопией; текст, где память тщательно пытается найти затерянные следы, а фантазия — каждым словом утверждает и опровергает ограничения литературного письма.

Безумный туман, где мечутся тени, как мне его прояснить? РЭЙМОН КЕНО

W или воспоминание детства

Жорж Перек

Роман известного французского писателя Ж. Перека (1936–1982). Текст, где странным и страшным образом автобиография переплетается с предельной антиутопией; текст, где память тщательно пытается найти затерянные следы, а фантазия — каждым словом утверждает и опровергает ограничения литературного письма.

У меня нет воспоминаний о детстве. Моя история умещается в несколько строк..

W или воспоминание детства

Жорж Перек

Роман известного французского писателя Ж. Перека (1936–1982). Текст, где странным и страшным образом автобиография переплетается с предельной антиутопией; текст, где память тщательно пытается найти затерянные следы, а фантазия — каждым словом утверждает и опровергает ограничения литературного письма.

Как-то одна лыжа выскользнула у меня из рук и задела по лицу мальчика, который ставил лыжи рядом со мной, и тот в порыве опьяняющей ярости, схватил лыжную палку и, ударив меня наконечником по лицу, распорол верхнюю губу. <...> По плохо выясненным причинам, этот шрам, кажется, имеет для меня исключительную важность: он стал личной меткой, отличительным знаком. <...> Именно из-за этого шрама, всем картинам, собранным в Лувре, а точнее в так называемом "зале семи мастеров", я предпочитаю работу кисти Антонелло де Мессине "Портрет неизвестного мужчины" ("Кондотьер"), который стал центральной фигурой моего первого более или менее завершенного романа: сначала он назывался "Гаспар не мёртв", затем "Кондотьер"; в конечном варианте его герой, Гаспар Винклер - гениальный фальсификатор, которому никак не удается подделать картину Антонио де Мессине и который по причине этой неудачи вынужден убить своего заказчика. Кондотьер и его шрам сыграли важную роль и в романе "Человек, который спит", и даже в фильме, который в 1973 году я снял по этому роману вместе с Бернаром Кейзанном и в котором у единственного актера Жака Списсёра шрам на верхней губе почти в точности напоминал мой: это случайное совпадение стало для меня, втайне от окружающих, определяющим фактором.

W или воспоминание детства

Жорж Перек

Роман известного французского писателя Ж. Перека (1936–1982). Текст, где странным и страшным образом автобиография переплетается с предельной антиутопией; текст, где память тщательно пытается найти затерянные следы, а фантазия — каждым словом утверждает и опровергает ограничения литературного письма.

В первую очередь, эту эпоху характеризует отсутствие ориентиров: воспоминания о ней — это вырванные из пустоты куски жизни. Никаких швартовых. Ничто их не удерживает, ничто их не закрепляет. Почти ничто их не узаконивает. Никакой хронологии, не считая той, которую я со временем произвольно воссоздал: время проходило. Были времена года. Было катание на лыжах или сенокос. Не было ни начала, ни конца. Больше не было прошлого, и очень долго не было будущего; это просто длилось. Оставалось лишь в этом пребывать.

W или воспоминание детства

Жорж Перек

Роман известного французского писателя Ж. Перека (1936–1982). Текст, где странным и страшным образом автобиография переплетается с предельной антиутопией; текст, где память тщательно пытается найти затерянные следы, а фантазия — каждым словом утверждает и опровергает ограничения литературного письма.

Как объяснить ему, почему то, что ему открывается, есть не что-то чудовищное и кошмарное, отчего он внезапно проснётся и что сумеет отогнать от себя; как объяснить, почему это и есть жизнь, реальная жизнь, почему каждый день будет именно это, почему существует именно это и ничто другое, почему бесполезно верить, что существует что-то другое, делать вид, что веришь в другое, почему даже не стоит пытаться это скрыть или приукрасить, почему даже не стоит делать вид, что веришь во что-то, что было бы за этим, под этим, над этим. Есть это, и это всё.

W или воспоминание детства

Жорж Перек

Роман известного французского писателя Ж. Перека (1936–1982). Текст, где странным и страшным образом автобиография переплетается с предельной антиутопией; текст, где память тщательно пытается найти затерянные следы, а фантазия — каждым словом утверждает и опровергает ограничения литературного письма.

Первый вопрос, несомненно, таков: «Почему надо было ждать до последнего момента?» Второй вопрос: «Почему такое название и такое начало?» Третий вопрос: «Почему текст начинается с вопросов?»Что в этом такого сложного? Зачем начинать с игры слов — в меру заумной, дабы потешить горстку приятелей? Зачем продолжать через описание — в меру псевдонейтральное, дабы все понимали, что я встал рано, поскольку не успеваю и чувствую себя неловко оттого, что не успеваю, хотя — совершенно очевидно — не успеваю только потому, что сама тема последующих страниц вызывает у меня неловкость. Мне неловко. Правильный вопрос: почему мне неловко? Должен ли я оправдываться за то, что мне неловко? Или же мне неловко, потому что я должен оправдываться?Это может продолжаться очень долго. Литератору свойственно рассуждать о своем бытии и вязнуть в липкой жиже противоречий: проницательность и потерянность, одиночество и солидарность, фразерство об угрызениях совести и так далее. Это продолжается уже много лет и начинает утомлять. Вообще-то, мне это никогда не казалось интересным. Не мне зачинать процесс интеллектуалов, я не собираюсь снова лезть...Моя задача, наверное, в том, чтобы достичь — не скажу, истины (с какой стати мне знать ее лучше других и, следовательно, по какому праву выступать?) — не скажу и действенности (это проблема между словами и мной), а скорее — откровенности. Это не вопрос этики, а вопрос практики. Это, несомненно, не единственный вопрос, которым я задаюсь, но это, мне кажется, единственный вопрос, который почти постоянным образом оказывается для меня кардинальным. Но как ответить (искренне), если именно искренность я и ставлю под сомнение? Что делать — и в какой уже раз, — чтобы избежать этих зеркальных игр, внутри которых «автопортрет» будет всего лишь каким-то по счету отражением изрядно прореженного сознания, гладко отшлифованного знания, тщательно вышколенного письма? Портрет художника в виде ученой обезьяны: могу ли я сказать «искренне», что я — клоун? Могу ли достичь искренности вопреки пышному и громоздкому аппарату, в глубинах которого последовательность вопросительных знаков, отмеряющая предыдущие параграфы, — это уже давно инвентаризованная фигура (сомнения)? Могу ли я и впрямь надеяться на то, что выкручусь при помощи нескольких более или менее ловко брошенных фраз?«Способ является частью истины в той же мере, что и результат...» — эту фразу я уже давно тяну за собой. Но мне все труднее верится, что я сумею выкрутиться при помощи девизов, цитат, лозунгов и афоризмов: я уже извел целый арсенал: «Larvatus prodeo», «Я пишу, чтобы себя пройти», «Open the door and see all the people» и так далее, и тому подобное. Некоторым все еще удается меня очаровывать, волновать, они по-прежнему исполнены поучительности, но с ними можно делать что угодно, отбрасывать, подбирать, они обладают всей требуемой от них покорностью.И все же...Каков правильный вопрос? Вопрос, который позволит мне действительно ответить, ответить себе? Кто я? Что я? Где я?Могу ли я измерить пройденный путь? Достиг ли я хотя бы некоторых из поставленных перед собой целей, если я действительно ставил перед собой какие-то цели? Могу ли я сказать сегодня, что я — такой, каким хотел когда-то стать? Я не спрашиваю себя, отвечает ли моим устремлениям мир, в котором я живу, потому что при ответе «нет» у меня все равно не возникло бы ощущения, что я значительно продвинулся. Но соответствует ли моим пожеланиям, моим ожиданиям жизнь, которую я веду?Сначала все кажется простым: я хотел писать и я писал. В результате этих усилий я стал писателем; сначала и долго я был писателем для себя одного, сегодня — и для других. В принципе, мне нет нужды оправдываться (ни в своих глазах, ни в глазах других): я писатель, это установленный факт, данность, очевидность, определение. Я могу писать или не писать, могу неделями или месяцами ничего не писать, либо писать «хорошо», либо писать «плохо»: это ничего не меняет, это не делает мою писательскую деятельность побочной или дополнительной. Кроме писательства, я не делаю ничего другого (разве что выискиваю время, чтобы писать), я не умею делать ничего другого, я не захотел научиться чему-то другому...

W или воспоминание детства

Жорж Перек

Роман известного французского писателя Ж. Перека (1936–1982). Текст, где странным и страшным образом автобиография переплетается с предельной антиутопией; текст, где память тщательно пытается найти затерянные следы, а фантазия — каждым словом утверждает и опровергает ограничения литературного письма.

Сердце - это третье яичко, мой генерал!

Правда или вымысел — какая разница? Все станет правдой со временем, любая ерунда!

А ведь он знал с самого начала, что его обманывают в первую очередь те,
кто ему угождает, знал, что за лесть берут чистоганом, знал, что толпы
людей, с ликованием славящих его и желающих ему вечной жизни, сгоняют силой
оружия; все это он знал и приучил себя жить с этой ложью, с этой
унизительной данью славы, ибо в течение своих бессчетных лет не раз
убеждался, что ложь удобней сомнений, полезнее любви, долговечнее правды; он
уже ничему не удивлялся, когда дожил до позорной фикции власти: повелевал,
когда все уже было ему неподвластно, был прославляем, когда утратил свою
славу, и утешался подчинением приближенных, не имея уже никакого авторитета.
В годы желтого листопада своей осени он убедился, что никогда не будет
хозяином всей своей власти, никогда не охватит всей жизни, ибо обречен на
познание лишь одной ее тыльной стороны, обречен на разглядывание швов, на
распутывание нитей основы и развязывание узелков гобелена иллюзий, гобелена
мнимой реальности; он и не подозревал, не понял даже в самом конце, что
настоящая жизнь, подлинная жизнь была у всех на виду; но мы видели эту жизнь
совсем с другой стороны, мой генерал, -- со стороны обездоленных, мы видели
ее изнутри бесконечных лет нашего горя и наших страданий, видели сквозь годы
и годы желтого листопада вашей нескончаемой осени, несмотря на которую мы
все-таки жили, и наша беда была бедой, а мгновения счастья -- счастьем; мы
знали, что наша любовь заражена вирусами смерти, но она была настоящей
любовью, любовью до конца, мой генерал! Она была светочем той жизни, где вы
были всего лишь призрачным видением за пыльными стеклами вагонного окна, в
котором мы мельком видели жалкие глаза, дрожащие бледные губы, прощальный
взмах затянутой в шелковую перчатку руки, -- взмах лишенной линий судьбы
руки старца, о котором мы так никогда и не узнали, кем он был на самом деле,
не был ли он всего лишь нашим мифом, этот нелепый тиран, не знавший, где
оборотная, а где лицевая сторона этой жизни, любимый нами с такой
неиссякаемой страстью, какой он не осмеливался ее себе даже представить, --
ведь он страшился узнать то, что мы прекрасно знали: что жизнь трудна и
быстротечна, но что другой нет, мой генерал! Мы не страшились этой
единственно подлинной жизни, потому что знали, кто мы такие, а он остался в
неведении и относительно себя, и относительно нас, этот старец, вечно
носившийся со своей свистящей килой, поваленный одним ударом роковой гостьи,
вырванный ею из жизни с корнем; в шорохе темного потока последних мерзлых
листьев своей осени устремился он в мрачную страну забвения, вцепившись в
ужасе в гнилые лохмотья паруса на ладье смерти, чуждый жизни, глухой к
неистовой радости людских толп, что высыпали на улицы и запели от счастья,
глухой к барабанам свободы и фейерверкам праздника, глухой к колоколам
ликования, несущим людям и миру добрую весть, что бессчетное время вечности
наконец кончилось.

Страх перед смертью - это горячий уголь счастья жизни

"Как восстанавливать какую бы то ни было промышленность, мой генерал, если у нас не осталось хинного дерева, не осталось какао, не осталось индиго, не осталось ничего, за исключением ваших личных богатств, неисчислимых, но пропадающих втуне!"

рассказывали в тавернах анекдот о том, как однажды государственному совету сообщили, что президент умер, и все министры стали испуганно переглядываться и со страхом спрашивать друг у друга, кто же пойдет и доложит ему об этом, —

Жажда власти порождает лишь неутолимую жажду власти

Еще до рассвета он отдал приказ посадить детей на баржу с цементом и с песнями отправить за черту наших территориальных вод, где баржа была подорвана зарядом динамита, и дети, не успев ничего понять, камнем пошли на дно. Когда трое офицеров предстали перед ним и доложили о выполнении приказа, он сперва повысил их в звании сразу на два чина и наградил медалью за верную службу, а затем приказал расстрелять, как обыкновенных уголовников. «Потому что существуют приказы, которые можно отдавать, но выполнять их преступно, черт подери, бедные дети!»

Самой долгой и детельной жизни хватает лишь на то, чтобы научиться жить - в самом конце!

режим держится не на обещаниях, не на апатии, не даже на терроре, а только на застарелой инерции

Существуют приказы, которые можно отдавать, но выполнять их преступно.

Родина - самая прекрасная выдумка