Гореть под твоими пальцами все равно что вернуться к жизни
Если человек не желает ждать, значит он тебя не заслуживает.
Ненависть — самое похожее на любовь чувство, которое только можно выжать из недостижимого.
Ты — четыре сезона, Рори. И я обещаю зимой быть твоим пристанищем. Летом согревать. Весной влюбляться в тебя заново, словно мы впервые встретились. А если осенью ты упадешь, обещаю всегда тебя поднимать.
бежать от проблем все равно что гнаться за ними. Куда бы и с какой скоростью ты ни направился, они все равно с тобой.
Горе — изверг. Оно проворно овладевает вами, а потом вынуждает делать и говорить то, что в обычной жизни и в голову бы не пришло.
Жизнь слишком коротка, чтобы не целовать того, кого хочешь.
Делай то, что приносит тебе счастье. Общество поймет. А если нет — это проблема общества, не твоя.
Жизнь слишком коротка, чтобы париться из-за всякой ерунды.
Вот так и становятся правителями - узурпаторами . От безысходности.
Смысл в том, чтобы со всей ясностью осознать, что в любой кромешной тьме в твоей руке будет другая рука, которую не отпустишь ты и которая не отпустит тебя, как бы страшно ни было. И так до тех пор, пока вас не коснётся серебристый свет. Взаимное доверие.
Тай не обращает внимания на моё сопротивление, крики, слезы и нестерпимую боль. Он хладнокровно делает это снова - забирает у меня маму. Лишает меня её глаз, улыбки, тепла, ласковых рук, мудрых слов и строго взгляда. Лишает мою жизнь самой важной её части: матери.
Между нами стояли тысячи преград, но любовь оказалась сильнее. Она их разрушила.
Никто не считает себя плохим, даже совершая ужасные вещи.
Не думай о том, справишься ты или нет, - делай.
Обиды прежде всего уничтожают тех, кто обижается.
Чтобы женщина – и без загадки, без своих маленьких тайн? И больших тайн, тех, что в шкафах, как забытый красноармеец бабушки?
Да сейчас. Серьёзно? Это ж всё равно что пчёлы без мёда и лебедь без шеи.
Кот Матвей боится людей, тараканов, мочалки, просыпавшейся муки, но больше всего – самолетов. Самый страшный звук, страшнее даже стрельбы фейерверков, – это гул летящих истребителей. Кот припадает к полу, в ногах его дрожь, в глазах ужас: он понимает, что это за ним. Праздник Девятое мая организован специально для истребления кота, вопрос лишь в том, каждого ли кота или одного конкретного.
У Симаковых всегда гуляли на совесть: тяжеловесно, с мучительным надрывом, без этого вашего пошлого веселья. То ноги друг другу переломают, то Шарика дворового прирежут с пьяных глаз, то беременную бабу пихнут неудачно. Или удачно – это уж как посмотреть. В принципе, дед Симаков всегда говорил, что хватит с него этих выродков.
– Ты читала рассказ «Жизнь с идиотом»? – спрашивает папа у мамы в рамках поддержания светской беседы, пока оба заняты отмыванием сковородок.
Матушка поднимает голову и молча смотрит на него.
– Понимаю, – горестно соглашается папа. – Ты могла бы его написать.
Я в этот момент что-то сказала. Ну, то есть как сказала… Звук издала. Это был такой очень концентрированный звук. Как если бы Эдмону Дантесу объявили, что ближайшие двадцать лет он проведет в тюрьме, его отец умрет от голода, а его возлюбленная выйдет замуж за конченого урода, и у него не будет детей, а еще его сбросят в море, но не поплавать, а в мешке для трупов, – так вот, если утрамбовать все то, что сказал бы по этому поводу Эдмон Дантес, в одно надрывное кряканье, то как раз получился бы этот звук.
Праздники – отдельный месяц внутри января, зима внутри зимы, облако тэгов выстраивается пирамидой Маслоу, в основании которой оливье.
Устала. И пакеты с продуктами тяжёлые – всё в традициях русских женщин: зашла, как водится, всего лишь за хлебушком, а загрузилась по полной программе, еле доперев добро до дома.
– Папенька, дорогой, простите, бога ради, но должна вам сообщить, что вы страдаете паранойей, – поставила отцу диагноз любящая доченька.
– Почему страдаю? – пожав плечами, усмехнулся Сергей Валентинович. – Я ею наслаждаюсь!
Если Бог ошибается оболочкой, то человек может быть умнее.