«Да будет тебе известно, о друг мой Санчо, что я по воле небес родился в наш железный век, дабы воскресить золотой»1. Можно ли лучше продемонстрировать расхождение между ожиданием и его исходом? Это почти мессианское кредо звучит нелепо. Ведь для тех, кто знаком с мифом о четырех веках, очевидно, что валяльные машины указывают на железный век. В золотом веке, напомню, текучие воды утоляли жажду своих счастливых обитателей, а его вечная весна избавляла людей от нужды носить одежду. Мало того, что Дон Кихот и Санчо Панса, оказавшись у воды, не утолили тут же свою жажду, но и едва замеченный было водопад сразу же оказался неотделим от производства, существующего за его счет. Он — сила на службе выделки шерсти. Ибо земля изменила свой облик, люди озябли, и им понадобилась одежда, им пришлось работать и заставлять работать других. В размещенном на реке мельничном колесе отчетливо проявляется переход °т природы к культуре. Эксплуатация природы обозначает мир несправедливости и несвободы. За ударами молота больше не слышно воспетого поэтами невинного щебетания вод. Вместо вседоступного изобилия перед нами различные виды деятельности, из которых соткана реальность, — череда операций по обработке и трансформации сырья, чтобы из него получилась ткань на продажу... Напрашивается символическое прочтение: открывшиеся на рассвете речной поток и колесо — это развенчание ожиданий Дон Кихота: они демонстрируют собой ту перемену, из-за которой первобытная природа, яркая и пылающая, словно золото, превратилась в мир принуждений, где силы ее исчислены и стали орудием техники. (Символ того же порядка — постоялый двор, принятый за ожидаемый замок: это не место радушной встречи, но пристанище, за которое придется недешево заплатить.) Так устроено реальное, где господствует реальность экономического устройства.
Как известно, в молодости Роже Кайуа испытывал жгучий интерес ко всему таинственному и к «ночной стороне природы». Но это увлечение (сюрреалистический период) длилось недолго: почти сразу последовал резкий разворот — не столько в отношении к чарам ночи, которых он никогда не отрицал, сколько в способе на них реагировать. Лучше, рассудил Кайуа, воздавать почести ночной тьме, чем вступать с ней в противоборство, не говоря уже о том, чтобы по-мальчишески ее задирать. Таинственное осталось под прицелом, но теперь Кайуа смотрел на него иным взглядом, который, не позволяя себя обворожить, вооружился всей мощью разума. Позиция боевая — более того, двояко наступательная, позволявшая ополчиться и на таинственное как таковое, и на адептов «самопроизвольности» и легковесных восторгов. Задачи, стоящие перед воинствующей «ортодоксией», формулирует в этих запальчивых сочинениях сын не Сатурна, а Марса, не меланхолия, а гнев. Враги были названы: любое капитулянтство мысли, но в равной мере и узкий рационализм, опирающийся скорее на правдоподобие, чем на систематическую последовательность. С бодрым нетерпением Кайуа был готов безотлагательно перейти в атаку, дабы вернуть жизни здравый порядок. Этого, считал он, следует добиваться «всем своим существом». Значит, и порвать нужно было со-всем и всеми: с существующим положением вещей, но даже в большей степени — с бунтарями, стремящимися лишь к новым формам рабства. Кайуа проповедовал аскезу, самопожертвование, любовь к опустошенности, вознаграждением за которые станет подлинная независимость. И отвергал по причине «слабости» и «несостоятельности» почти все формы собственно литературной деятельности, прежде всего — поэтические игры сюрреалистов. Права признавались только за строгим — следующим принципу связности и систематичности — осмыслением социальных фактов, по большей части трактуемых как природные объекты (из природы, полагал в ту пору Кайуа, можно почерпнуть, как в его знаменитых исследованиях миметизма, рабочие модели психологических и социальных механизмов поведения). Принципы послевоенного «структурализма», позже воспроизведенные в «Играх и людях», были ясно изложены уже в ранних социологических работах Кайуа.
Эта доктрина объявляла себя созданием «люциферов- ского» ума. Как она провозглашала, «маловероятно, чтобы в мире, который во всем предстает нам как единая вселенная, содержался непреодолимый разрыв между воспринимаемым и формами восприятия». В то же время она призывала к сухости знания
Когда врачи начинают объяснять бредовые состояния волнением черной желчи, то при всем желании ограничить анализ областью естественных причин они, сами того не замечая, вовлекаются в туманные сферы мифа, и рациональные построения, вроде бы опирающиеся на логику, замутняются остатками фантасмагорической ночной мифологии.
Упомянем и серию полотен Эдварда Мунка 1891 года, названных «Меланхолия». На них художник изобразил себя со слегка склоненной головой, подпертой одной рукой, и опущенным взглядом. Как и Ван Гог (чей портрет доктора Гаше был ему, вероятно, неизвестен), норвежский художник продолжает давнюю изобразительную традицию. Но он работает с другой цветовой гаммой, в другой манере, и, что более всего важно, в глубине картины, на берегу сумеречного моря, он рисует два силуэта — женщину в белом платье и мужчину. Так в картине появляется «сюжет», психологически мотивирующий удрученное состояние персонажа, изображенного на первом плане. Меланхолия обусловлена ревностью: женская фигура отвернулась от протагониста, удалилась прочь и стоит рядом с другим мужчиной. Доктор Гаше был вдовцом и продолжал оплакивать свою потерю; Ван Гог об этом знал, но ничто в его портрете не указывает на причину «сокрушенного» выражения лица героя. Утрата угадывается, но остается неопределенной: перед нами изображение «сущностной» меланхолии.
Не приходится удивляться, что в эпоху аллегорий меланхолия стала единственным из четырех гуморов, перешедшим в разряд литературных персонажей. Кровь, желчь, флегма по природе своей слишком материальны и не могут претерпеть подобную метаморфозу: их удается персонифицировать лишь опосредованно, возводя к Марсу, Юпитеру, Луне. С меланхолией же все происходит так, будто она всегда была темноликой женской фигурой. Она включается в группу печальных спутников Сердца, выступая рука об руку с Заботой, Завистью и Старостью...
Мужская слеза в XVII веке символизировала восторг, в XVIII — сочувствие, в XIX — недостаток самообладания.
...любой главбух подозрителен уже тем, что он главбух.
- Но как же случилось, что больше часа в вашем бюро лежал труп, и никто этого не заметил? - Он тихо лежал, не бросался в глаза...
— Прошу вас вернуть всех служащих на свои места. Я хотел бы увидеть бюро в нормальном состоянии. В нормальном состоянии редко кто сидел на своём месте, но раз он так это себе воображал, мы не собирались выводить его из заблуждения.
...главный проектировщик, определяя срок, должен предвидеть все возможные катаклизмы, включая собственную смерть.
- Минутку, - прервал дискуссию Януш. - Минутку. - Он закрыл глаза и сжал руками голову, стараясь что-то вспомнить. - Что-то у меня в голове такое шевелится... - Может, вши? - забеспокоился Янек.
Они уже третью неделю ведут полупоходную жизнь, и за это время Ростислав научил маленького князя плеваться, собирать в карманы всякую гадость, каким-то замысловатым образом бросать камешки, делить червяков и подвешивать грузики на брюшко насекомых.
Но что такое чудо? Желаемый результат, полученный без усилий.
- Давайте, - абсолютно спокойно решила сказать я. - Стреляйте. Только сначала навсегда попрощайтесь со своим драконом. Мне все равно, когда умирать, а вот вы оба еще строите планы на ближайшее будущее. Но если продолжите в том же духе…
Жизнь - это спектакль , и играют его только гениальные актеры. Остальным место в зрительном зале .
Даже последнее ничтожество всегда чувствует свою важность, когда находится кто-то слабее него.
- Я очень не люблю тех, кто пытается водить меня за нос.
- Или просто так сильно не любишь меня?
- Ты тоже относишься к числу тех, кто горел желанием сделать из меня идиота. Так что, прости, придется тебе обойтись без ушастой помощницы.
Конечно, каждый из нас в несколько раз слабее дракона. К счастью, в отличии от него, у нас есть мозги, и мы умеем договариваться.
За спиной у демона появились крылья, а глаза загорелись. Видимо, он на самом деле надеялся, что это впечатлит кого-то, хотя уже даже рабы давно перестали удивляться, глядя на этих выпендрежников.
Благодаря целебным прикосновениям струек воды, у меня получилось восстановить внутреннюю гармонию.
- Ну? Что скажешь?
- Скажу, что это вино действительно уникально. Такая ошеломляющая горечь и отвратительный запах не позволят никому остаться равнодушным.
- Ты хочешь сказать, Аделина предпочла стать дичью вместо того, чтобы надеть на себя корону?
Талилия, засмеялась в голос, вытирая выступавшие от хохота слезы.
- Ранни, родной, проблема в том, что к короне идет одно очень мерзкое приложение- ты.
… если стакан был наполнен, а затем наполовину выпит, то он - наполовину пуст. А если стакан был пуст, а затем наполовину наполнен, то он – наполовину полон. А если ты не знаешь, наполнили его или опустошили – то это не твой стакан и незачем туда лезть.
Водитель, злостный нарушитель разогнался до двенадцати километров в час. Но доблестный полицейский на велосипеде догнал его и оштрафовал!
Так, не ошиблись вы: три клада В сей жизни были мне отрада. И первый клад мой честь была, Клад этот пытка отняла; Другой был клад невозвратимый Честь дочери моей любимой. Я день и ночь над ним дрожал: Мазепа этот клад украл. Но сохранил я клад последний, Мой третий клад: святую месть. Ее готовлюсь богу снесть.