Была у Сони подруга, которая выскочила замуж в восемнадцать лет, быстро забеременела, ушла в академический отпуск и… угодила в ловушку мужа. Отчитывалась за каждую копейку, потраченную на хозяйство, причем с чеками. Неделями выпрашивала разрешения купить шампунь или прокладки. Вырваться из кабалы удалось только тогда, когда ребенок пошел в садик, но Вика еще долго вздрагивала от звуков мужского голоса и тщательно записывала каждую трату в специальную тетрадь.
— Что привязывает нас к дому или человеку? — ответил вопросом на вопрос старый маг и сам же подсказал ответ: — Чувства. Искренние чувства. Эмоции.
Он не верил во всякие там предназначения, волю судьбы и прочие оправдания для слабаков. Человек кует свою судьбу и продвигается вперед, каждый раз прыгая немного выше головы.
Таким образом гонорар становится настоящей платой за самый унизительный из родов проституции — платой, посредством которой публика и автор взаимно друг друга развращают.
Система гонораров, как промышленных сделок на литературном рынке, — орудие, посредством которого публика порабощает своих поденщиков, своих писателей: они же мстят ей тем, что, презирая и угрожая, развращают ее.
Полное незнание иногда лучше неполного знания.
Язык — воплощение народного духа; вот почему падение русского языка и литературы есть в то же время падение русского духа. Это воистину самое тяжкое бедствие, какое может поразить великую страну. Я употребляю слово бедствие вовсе не для метафоры, а вполне искренне и точно. В самом деле, от первого до последнего, от малого до великого, — для всех нас падение русского сознания, русской литературы, может быть, и менее заметное, но нисколько не менее действительное и страшное бедствие, чем война, болезни и голод.
- Это у меня ощущение! - перебил меня Винард. - Что тебя отец всё время головой о трон бил. Вполне в его духе и объясняет, почему ты так на этом троне зациклен.
- Это даст третий вариант! - пожала плечами я.
- Это какой? - смешно дёрнул кончиком уха Лир.
- В пропасть принца, охмурю дракона! - ответила я.
- А он согласится?
Если ты желаешь воспользоваться кем-то, будь готов, что воспользуются тобой.
Его верность — все равно что фасон его шляп: меняется с каждой новой болванкой.
Слова до того изолгались, что мне противно доказывать ими правду.
Весь мир — театр.
В нем женщины, мужчины — все актеры.
У них свои есть выходы, уходы,
И каждый не одну играет роль.
Никогда не найдешь женщины без готового ответа, разве что она окажется без языка.
Даже клятвы любящих стоят не дороже клятвы трактирщиков. Обе скрепляют фальшивые счета.
Мужчины смахивают на апрель, когда ухаживают, и на декабрь, когда уже женаты.
Какая забавная штука — человек, когда он надевает камзол и штаны, а рассудок забывает дома.
Слова — ветер, а бранные слова — сквозняк, который вреден.
Советовать умеет каждый в горе,
Которого еще не испытал.
Женщина может взяться за любое дело, было бы желание.
Куда мы все время стремимся, обрубая хвосты?
Мы потеряли, кажется, саму возможность что-то потерять. Электронное архивирование означает, что мимолетность и эфемерность, которые некогда характеризовали, к примеру, просмотр телепередач (смотришь единожды, а затем хранишь в памяти), канули в Лету. В самом деле, выходит, что то, что считалось безвозвратно утраченным, теперь — спасибо YouTube и иже с ним — можно не только возвратить, но и повторять бесконечно.
Burial своим примером весьма убедительно доказывает, что наш цайтгайст по сути своей хонтологический. Движущей силой концепции Деррида является мысль, что нас преследуют призраки событий, которые не произошли, и призраки будущего, которое так и не воплотилось. Burial жаждет того, чего никогда не испытывал лично. «Я никогда не был на фестивале, на рейве в поле, или в складском помещении, или на нелегальной вечеринке, — говорит он. — Я бывал только в клубах, крутил пластинки и все такое. Но я много слышал, мечтал попасть. Мой брат приносил пластинки, которые мне тогда казались очень взрослыми — я поверить не мог, что держу их в руках. Все равно что впервые смотреть „Терминатора“ или „Чужого“, когда ты еще маленький. Голова шла кругом оттого, что я слушаю другой мир; брат приходил поздно, и я засыпал под треки, которые он включал».
зоны, где можно было побродить, уничтожаются, освобождая место для торговых центров и олимпийских стадионов, о которых скоро забудут
Гульельмо Маркони считал телеграфию спектральной наукой. Он «был уверен, что порожденные однажды звуки никогда не умирают, они просто ослабевают все больше и больше, пока мы вовсе не перестаем их улавливать. Маркони надеялся разработать достаточно чуткое оборудование (чрезвычайно мощные и избирательные фильтры, я полагаю), чтобы уловить и услышать эти стихшие звуки. В конце концов он надеялся услышать, как Христос произносит Нагорную проповедь».