Любая несчастная женщина жаждет романтических историй - их жаждут все женщины без исключения! ...романтическая история сохраняется в памяти на долгие годы, если не всю жизнь, перекладывается лавандой, как белье в шкафу...
Ни одной женщине не хочется думать, что она получила что-то без боя.
Страсть женщину рвёт на части и ничего не получает взамен, а вот влюбленность можно завернуть в бумагу цвета лаванды и наслаждаться ею многие-многие годы.
Воспитанию придается слишком большое значение. Оно учит массе бесполезных вещей. Полагаю, господа, ничто не может изменить природу человека... По-моему, вор всегда остается вором.
Большинство преступлений абсурдно, так как достаточно пустяка, чтобы заставить человека совершить их.
Когда чувствуешь себя равным другому, становишься альтруистом.
Никогда нельзя унижаться перед женщиной! Она станет презирать вас за это и будет права.
- Что такое правда, вы когда-нибудь задумывались? Мой жизненный опыт дает мне основание полагать, что правда все портит и что ложь нередко составляет краеугольный камень брака.
Самоунижение - это катастрофа в любой семье!
Варварский инстинкт женщин украшать себя вечен и восходит к эре палеолита.
- Дорогой сэр, вы не знаете женщин: если им придется выбирать между донжуаном и дураком, они непременно выберут первого! Ваша жена - очаровательная девочка, невинная и высоконравственная. Если вы хотите, чтобы она ценила жизнь с вами, дайте ей возможность поверить, что она перевоспитала развратника!
Возможности современной коммерции воистину неисчерпаемы.
В Лондоне можно найти любое возбуждение и массу опасностей - надо просто знать, где искать.
И у него была аура - аура человека, на которого можно положиться.
Маг размашисто зашагал куда-то в одном ему известном направлении, а я сосредоточенно пыхтела, таща дорожный сундук, и отставала все больше. В конце концов плюнула и, сев сверху на багаж, решила передохнуть.
– Ты специально, что ли? – Крейг неожиданно вернулся и теперь стоял, скрестив руки на груди, и внушал. Внушал он, надо сказать, основательно, я даже залюбовалась.
– Что? – не поняла я.
– Ты специально, что ли, расселась и сидишь? – парень уже не скрывал своего раздражения.
– Конечно, специально! – удивилась я. Нет, правда, как еще можно отдохнуть-то на самом деле.
Течение затягивало его в самую глубь леса. Но и лес, даже самы страшный, имеет конец. Может быть, Вороний ручей вынесет его и из Дальнего леса? И тогда Хёрбе спасен.
Как прекрасен этот мир!
Как чудесно жить на свете!
Мне сквозь листья, словно сыр,
Солнце утреннее светит!Хербе Большая Шляпа сказкаХёрбе пел, переполненный счастьем. Наверное, он еще что-нибудь бы спел, но тут его прервал ворчливый голос:
- Что это ты, Хёрбе, раскричался! И что это за чепуху ты там мелешь? Какой глупец наболтал тебе, что мир прекрасен?Это был Сефф Ворчун. Он брюзжал с утра до вечера. По любому поводу и без повода. На всех своих соседей. Больше всего доставалось портному Лойбнеру, который имел несчастье жить вместе с Ворчуном. Вообще-то, Сефф Ворчун был сапожником. Но в это утро он заготавливал хворост неподалеку от дома Хёрбе. А портняжка Лойбнер должен был этот хворост рубить на мелкие части.
- Ну, Хёрбе! Ну, Большая Шляпа! - ворчал Сефф. - Тебя послушать, так и утро прекрасно, и работа - одно удовольствие. Ты слышал, что случается с птицей, которая слишком распелась поутру?
- Что? - поинтересовался Хёрбе.
- Вечером ее съедает кошка.
- Глупости! Я не птица. И кошки мне нипочем. Ворчуны тоже. Хочу и пою.
Шляпа? Она всегда на голове. Даже в постели. В шляпе лучше спится и снятся только хорошие сны.
В мире часто случается, что боятся как раз того, чего нет.
Как прекрасен этот мир! Как чудесно жить на свете! Мне сквозь листья, словно сыр, Солнце утреннее светит!
Разве не чудесно знать, что мир огромен, а в этом мире у тебя есть друг и с ним ничего не страшно? Сидишь себе, молчишь, а на душе радостно и спокойно. Что же такое счастье, если не это?
О, гномьи шляпы совсем не похожи н обычные войлочные или соломенные! Для такой шляпы берется особый материал:на одну шестую она состоит из птичьих перьев, на одну пятую - из мышиной шерсти. И еще на девяносто девять девятых из разных разностей. А если хоть самой малости недостанет, то и шляпа не получится.
Но и это еще не все. Шляпа не считается готовой, пока ее девять раз не намочит дождик, девять раз не высушит солнышко, девять раз не увлажнит роса и девять раз не схватит иней. Да еще девять майских гроз над ней должны прогреметь, девять июльских солнц должны прожарить ее насквозь и девять январских морозов протрещать. А кроме того, необходимо, чтобы шляпа девять раз побывала под вечерней звездой и девять раз - под ночной луной. Только тогда получится настоящая гномья шляпа. Такая, что в каждое время года имеет свой особый цвет. Весной она нежно-зеленая, как кончики еловых лап, летом - темная, как будто листья брусники, осенью - пестро-золотая, как палые листья, а зимой она становится чисто белой, как первый снег. Вот что такое настоящая гномья шляпа.
Хербе вспомнил, как в такие же ненастные вечера он сидел у себя дома и слушал мерный шум дождя, радовался тому, что есть у него крыша над головой и сухая теплая постель.
Может ли быть что-нибудь лучше? Может! То, что с ним происходит сейчас, прекраснее. Разве не замечательно сидеть спина к спине с хорошим другом и вместе слушать шум дождя и мокрого леса? Разве не чудесно знать, что мир огромен, а в этом мире у тебя есть друг и с ним ничего не страшно? Сидишь себе, молчишь, а на душе радостно и спокойно. Что же такое счастье, если не это?
– Макс, кажется, это по твоей части, – философски заметил Элайджа.
– Я ее не вызывал… – как-то жалобно произнес Макс, стремительно зеленея.
– Не вызывал, – согласилась я. – Я сама пришла.
Максимилиан молча протянул тару Аларику, в которую тот так же молча налил поминальный напиток, который некромант опрокинул в себя залпом. Как только не подавился!
– Хм. – изрек Макс, продолжая рассматриваться меня. – А как ты так хорошо сохранилась?
– Я же целитель, Макс, – скрестила руки на груди. – Что за дурацкие вопросы?
– Ну, раз она тут, значит, скоро и брат заявится, – заметила Анна, заглядывая в свой стакан. – Наливай! – и тоже сунула тару под нос Аларику.
– Это вряд ли, – честно ответила я и начала протискиваться к своему шкафу за вещами личной гигиены. – Он уже, наверное, спит мертвецким сном.
Кажется, последняя фраза добила присутствующих – каждый сунул Аларику посудину, требуя наполнить ее.
– Так, я иду приводить себя в порядок и хочу вернуться и тоже упасть и умереть. Намек ясен?
– Валентайн… – взмолилась я, намекая, что меня можно и отпустить.
– В болезни и здравии, светлая, ты помнишь? – с невозмутимым видом сказал парень.
– Какой болезни? Каком здравии?! Я на это не подписывалась!
– Не переживай, успеешь!